Чтение онлайн

– Но я никому не скажу, – прошептала она, дрожа от страха и возбуждения. – Если спросят, я скажу, что никого не видела.

Но я быстро заставил ее поверить, что не удастся ничего скрыть, если полицейские начнут ее допрашивать, а потом, немного приврав для убедительности, сумел вырвать у нее согласие покинуть дом немедленно, не возвращаясь за вещами. Лишь после того, как я немного поднял Ханне настроение, пообещав когда-нибудь жениться на ней, если она сейчас меня послушает, она начала соображать и проявила здравый смысл, которым явно обладала.

– Миссис Белден примет меня, – сказала она, – если получится добраться до Р**. Она принимает всех, кто просит, и меня возьмет, если я скажу, что меня мисс Мэри к ней послала. Но сегодня я не смогу туда попасть.

Я сразу начал убеждать ее, что сможет: до ночного поезда еще полчаса, а до вокзала неспешным шагом от силы минут пятнадцать. Но у нее не было денег! С этим я ей без труда помог. Она боялась, что не найдет дорогу! Я пустился в подробное описание. Она продолжала колебаться, но потом все-таки согласилась, и, договорившись о том, как поддерживать связь, мы спустились вниз. Там мы нашли оставленные кухаркой шляпку и шаль, я надел их на Ханну, и через минуту мы уже вышли на каретный двор.

– Помните, никому ни слова о том, что случилось, – шепотом наставлял ее я перед расставанием.

– Помните, настанет день, когда вы придете и женитесь на мне, – промолвила она в ответ, оплетая мою шею руками.

Это было очень неожиданно, и, должно быть, именно тогда она выронила свечу, которую все еще сжимала в руке. Я дал слово, и она выскользнула за ворота.

Какое ужасное волнение охватило меня после ее ухода, вы поймете, когда я скажу, что не только совершил еще одну ошибку, заперев дом, когда вернулся, но еще и не додумался избавиться от лежавшего в кармане ключа, который можно было просто выбросить на улице или где-нибудь в коридоре. Дело в том, что мысль об опасности, которой я подвергался из-за этой девицы, вытеснила у меня из головы все остальные. Мне повсюду мерещилось бледное лицо Ханны и испуганный взгляд, с которым она отвернулась от меня и ушла в темноту. Я не мог прогнать эти видения. Мертвец, лежавший внизу, и то вспоминался мне не так отчетливо. Я как будто был мысленно связан с этой испуганной женщиной, бегущей по ночным улицам. Мысль о том, что она в чем-то меня подведет – вернется или будет приведена обратно, что я встречу ее, белую как мел и онемевшую от ужаса, когда утром выйду за дверь, была настоящим кошмаром. Я начал верить, что все закончится именно так, что она не сможет незаметно добраться до маленького коттеджа в далекой деревне, что вместе с этой несчастной девицей я выпустил в свет опасность, которая вернется ко мне утром с первыми лучами солнца.

Но даже эти мысли вскоре померкли перед пониманием опасности, которой я подвергался, пока ключ и бумаги оставались у меня. Как избавиться от них? Покинуть свою комнату или открыть окно я не осмеливался. Кто-нибудь мог увидеть меня и запомнить. Я даже боялся ходить по комнате. Меня мог услышать мистер Ливенворт! Да, мой смертельный страх достиг этой точки – я боялся того, кому собственной рукой навеки закрыл уши, представляя, как он лежит внизу в кровати и просыпается от малейшего звука.

Но необходимость что-то сделать с этими доказательствами моей вины наконец переборола волнение, и, вытащив из кармана письма – я все еще не разделся, – я выбрал самое опасное из двух, написанное самим мистером Ливенвортом, сунул его в рот и жевал, пока бумага не превратилась в склизкий комок, а после бросил его в угол. Но на втором письме была кровь, и ничто, даже надежда на спасение, не могло заставить меня поднести его к губам. Пришлось мне лежать с письмом в руке и ускользающим образом Ханны перед глазами до самого утра. Когда-то я слышал, что год в раю проходит как день. Верю. Потому что знаю, что час в аду кажется вечностью!

Однако утро принесло с собой надежду. То ли солнечный блик, упавший на стену, заставил меня подумать о Мэри и обо всем, что я был готов ради нее сделать, то ли, когда в том возникла действительная потребность, ко мне вернулась природная стойкость, – не могу сказать. Знаю только, что утром я поднялся спокойным и уравновешенным. Вопрос письма и ключа тоже решился сам собой. Спрятать их? Даже не буду пытаться. Вместо этого я положу их на видное место в расчете на то, что на них не обратят внимания. Порвав письмо и скрутив из обрывков бумажные зажигалки, я отнес их в пустую комнату и бросил в вазу. Потом взял ключ и пошел вниз, собираясь вставить его в замок библиотечной двери, но почти сразу за мной спустилась мисс Элеонора, поэтому сделать это не получилось. Однако мне удалось незаметно для нее бросить его внутрь газового светильника во втором зале. После этого я с чувством облегчения спустился вниз и как ни в чем не бывало направился в столовую. Мисс Мэри уже была там. Выглядела очень бледной и подавленной, и я, встретив ее взгляд, – о чудо! – брошенный на меня, когда я вошел, чуть было не рассмеялся при мысли о том, как переменилась ее жизнь, и о том мгновении, когда я объявлю себя человеком, освободившим ее.

Какой вскоре последовал переполох и о моих действиях в это время подробно рассказывать незачем. Я вел себя так, как если бы не имел никакого отношения к убийству. Я даже не притрагивался к ключу и не ходил в пустую комнату, вообще не делал ничего, что могло хоть как-то скомпрометировать меня. В доме не было ни единой улики против меня, да и прилежного, безропотного секретаря, о чувствах которого к одной из племянниц работодателя не догадывалась даже сама леди, никто не стал бы подозревать в преступлении, из-за которого он лишался хорошего места. Поэтому я выполнил все положенные мне по должности обязанности: вызвал полицию и сходил к мистеру Вили – в общем, вел себя так, будто часы между тем, как я оставил мистера Ливенворта и спустился утром к завтраку, полностью выпали из моего сознания.

Этим же принципом я руководствовался во время дознания. Заставив себя забыть о тех тридцати минутах и обо всем, что за это время произошло, я отвечал на задаваемые вопросы совершенно искренне. Люди, оказавшиеся в моем положении, часто допускают большую ошибку, когда слишком много лгут и в итоге путаются в мелочах. Но увы, заботясь о собственной безопасности, я позабыл об одной вещи – об опасном положении, в которое я поставил Мэри Ливенворт, ведь ей смерть дяди была выгоднее всего. Только когда судья, оценив количество оставшегося в стакане мистера Ливенворта вина, пришел к выводу, что он погиб вскоре после того, как я его оставил, я осознал, какой путь открыл для подозрений в ее сторону, сообщив, что слышал шуршание платья на лестнице через несколько минут после того, как поднялся к себе. То, что все присутствующие решили, что это мисс Элеонора, меня не успокоило. Она к этому преступлению не имела никакого отношения, и я не верил, что ее могут серьезно подозревать, но мисс Мэри… Я понимал, в каком она окажется положении, если хотя бы раз на нее обратят внимание, так же четко, как если бы мне показали картинку с изображением нашего будущего. Поэтому, пытаясь загладить свой промах, я начал лгать. Вынужденно признав, что между мистером Ливенвортом и одной из его племянниц произошла размолвка, вину за это я возложил на мисс Элеонору, потому что, по моему мнению, ей оправдаться было проще. Последствия оказались серьезнее, чем я ожидал. Был дан ход именно той версии, которую каждая новая улика по какому-то невообразимому стечению обстоятельств лишь подтверждала. Не только было доказано, что убийца находился в доме и воспользовался пистолетом самого мистера Ливенворта, но мне пришлось признать, что я совсем недавно учил мисс Элеонору заряжать, целиться и стрелять из этого самого пистолета. Поистине, дьявольское совпадение.

Видя все это, я боялся того, что расскажут леди, когда их начнут серьезно допрашивать. Признай они, что после того, как я поднялся к себе, мисс Мэри пришла в комнату дяди, чтобы убедить его отказаться от своих намерений, и кто знает, к чему бы это привело! Я сходил с ума от ожидания. Но случилось так, что на них повлияли события, о которых я в то время знать не мог. Мисс Элеонора, видимо, имея на то основания, не только начала подозревать сестру, но еще и сообщила ей об этом, а мисс Мэри, вне себя от страха из-за того, что появились косвенные улики, подтверждающие это подозрение, решила отрицать все, что говорилось против нее, уповая на то, что мисс Элеонора из сострадания не станет противоречить ее показаниям. Ее надежды оправдались, хотя мисс Элеонора своими действиями только приумножила подозрения в свой адрес, которых и без того хватало. Она не только не стала противоречить показаниям сестры, но, когда правдивый ответ мог ей навредить, вовсе отказалась отвечать, ибо лгать не стала бы даже ради спасения близкого человека.

Ее поведение вызвало у меня восторг и заставило почувствовать, что эта женщина достойна поддержки… если ей можно помочь, не подставляя под удар себя. Все же, я думаю, сочувствие вряд ли подвигло бы меня на какие-то действия, если бы я, после того как особое внимание было уделено некоторым хорошо известным обстоятельствам, не понял, какая угроза будет висеть над нами до тех пор, пока письмо и ключ остаются в доме. Еще до того, как возник платок, я принял решение все же попытаться их уничтожить. Когда же платок принесли и показали, я так разволновался, что встал и под каким-то предлогом ушел наверх, достал ключ из светильника и бумажные зажигалки из вазы и бросился с ними в комнату Мэри Ливенворт, надеясь, что там горит камин и их можно будет уничтожить. К своему разочарованию, я нашел там лишь несколько тлеющих угольков. Не собираясь отказываться от своего плана, я заколебался, думая, как поступить, но вдруг услышал шаги: кто-то поднимался по лестнице. Понимая, какие могут быть последствия, если меня увидят в этой комнате в такое время, я бросил бумажки в камин и метнулся к двери, но в спешке ключ выпал у меня из руки и отлетел под кресло. Я остановился, но шаги все приближались, и я в отчаянии выскочил из комнаты. Времени терять было нельзя. Едва я успел добежать до своей двери, как Элеонора Ливенворт в сопровождении двух слуг показалась наверху лестницы и направилась к комнате, из которой я только что вышел. Ее вид успокоил меня, ибо я решил, что она увидит ключ и найдет способ от него избавиться. И я был уверен, что так и случилось, потому что после этого не слышал, чтобы кто-нибудь упоминал о ключе или письме. Это может объяснить, почему сомнительное положение, в котором скоро оказалась мисс Элеонора, не вызвало у меня большой тревоги. Я полагал, что у полиции нет оснований для подозрений более веских, чем необычность ее поведения во время дознания и найденный на месте преступления платок. Я не знал, что в их распоряжении оказалось то, что можно было считать железным доказательством ее причастности к убийству. Впрочем, если бы мне это было известно, вряд ли бы я повел себя иначе. Только угроза мисс Мэри могла как-то повлиять на меня, но ей, похоже, ничто не угрожало. Напротив, все как будто сговорились не замечать любые указания на ее вину. Если бы мистер Грайс, которого я вскоре начал бояться, хотя бы подал вид, что подозревает ее, или мистер Рэймонд, который, сам того не зная, быстро превратился в моего самого заклятого врага, хоть в чем-то проявил к ней недоверие, я бы насторожился. Но этого не случилось, и я с ложным ощущением безопасности проводил дни без каких-либо опасений на ее счет. Однако не без тревоги за себя. Существование Ханны не давало мне полностью расслабиться. Зная, как усердно ее ищет полиция, я постоянно ходил по краю ужасного, напряженного ожидания.

Тем временем меня все больше и больше охватывала уверенность, что я потерял Мэри Ливенворт, вместо того чтобы получить власть над ней. Она не только ужасалась деянию, которое сделало ее владелицей дядиного состояния, но и, я думаю, под влиянием мистера Рэймонда скоро начала до определенной степени терять те качества разума и сердца, которые давали мне надежду завоевать ее этим кровавым поступком. Эта мысль чуть не свела меня с ума. Находясь в постоянном напряжении, я по привычке занимался своими делами, но внутри у меня все клокотало. Не раз я прекращал работу, вытирал перо и откладывал его с мыслью, что больше не могу сдерживать себя, но потом снова брал его и возвращался к своему занятию. Мистер Рэймонд порой удивлялся, как я могу сидеть на стуле моего покойного работодателя. Господи, это было мое единственное спасение! Только постоянно имея перед глазами убийство, я мог удерживать себя от необдуманных действий.

Наконец настал час, когда муки сделались невыносимыми. Однажды, спускаясь по лестнице с мистером Рэймондом, я увидел странного джентльмена, который стоял в приемной и смотрел на Мэри Ливенворт так, что у меня кровь закипела бы в жилах, даже если бы я не услышал, как он прошептал: «Но вы моя жена и знаете это, что бы ни говорили и ни делали!»

Никогда еще я не испытывал такого удара. После всего, на что я пошел, чтобы сделать ее своей, услышать, как на нее заявляет права другой! Я был поражен, я был взбешен. Мои чувства требовали выхода. Я должен был или взреветь от бешенства или сделать что-то с ненавистным человеком внизу. Кричать я не осмелился, поэтому решился на другое. Спросив у мистера Рэймонда его имя и узнав, что это, как я и ожидал, Клеверинг, я отбросил осторожность, расчет, здравый смысл и в порыве ярости объявил его убийцей мистера Ливенворта.