Чтение онлайн

— Одна из ваших?

— Да, — подтвердил Старик Гао, — или очень похожая.

— Тогда мы позволим ей самой добраться до дома, — решил незнакомец. Так и не дотронувшись до пчелы, он спрятал свое увеличительное стекло.

Лишь поздним вечером они добрались до пчел Старика Гао. Ульи представляли из себя серые деревянные коробки, громоздившиеся за строением, едва ли достойным звания «хижина». Четыре столба, крыша, занавеси из промасленной ткани, чтобы хоть как-то укрыться от весенних дождей и летних бурь. Небольшая угольная жаровня служила источником тепла, если накрыться вместе с нею одеялом, и местом для приготовления пищи. Стоявший в центре деревянный топчан с древней керамической подушкой использовался в качестве ложа, когда Старик Гао оставался заночевать рядом с пчелами осенью, во время сбора основного урожая. Меда было немного, если сравнивать с ульями двоюродного брата, но вполне достаточно для того, чтобы на процеживание в принесенные загодя снизу ведра и кувшины растолченных в вязкую смесь сот уходило два или три дня. В заключение он нагревал все, что осталось: клейкую мешанину, пыльцу, грязь и останки пчел в горшке с водой, отделял воск от сладкой водицы, которую отдавал обратно пчелам. Мед и восковые кубики он потом нес в деревню, под гору на продажу.

Стрик Гао показал варвару свои одиннадцать ульев и остался безучастно наблюдать, как тот, надев маску, открывает их, рассматривает через увеличительное стекло сначала пчел, затем — содержимое выводковой камеры и наконец — матку. Он не выказывал ни страха, ни замешательства: движения незнакомца были медленны и спокойны. Пчелы его ни разу не укусили, и он не раздавил ни одной. Это произвело впечатление на Старика Гао. Он полагал, что иностранцы — существа непостижимые, загадочные и таинственные, но незнакомец казался счастливым, когда возился с пчелами. Его глаза сияли.

Старик Гао затопил жаровню, чтобы согреть немного воды. Варвар, в свою очередь, вытащил некое устройство из стекла и металла, наполнил его до половины ключевою водой, зажег огонь, и вскоре (угли в жаровне еще не успели заняться) содержимое закипело. Чужак достал из мешка пару оловянных кружек, несколько обернутых в бумагу листов зеленого чая, положил их в посуду и заварил горячей водой.

То был лучший чай из всех, которые доводилось пить Старику Гао, намного превосходивший чай двоюродного брата. Они наслаждались напитком, усевшись по-турецки прямо на землю.

— Я хотел бы остановиться в этом доме на все лето, — сообщил странник.

— Здесь? Какой тут дом? — возразил Старик Гао. — Остановитесь в деревне. У Вдовы Жанг имеется комната.

— Я останусь здесь. Еще мне бы хотелось взять в аренду один из ваших ульев.

Старик Гао не смеялся уже несколько лет. В деревне поговаривали, что он разучился. Но тут неожиданность и изумление заставили его расхохотаться.

— Я серьезно, — заявил чужак и выложил на землю между ними четыре серебряные монеты. Старик Гао не заметил, откуда он их достал: три мексиканских песо, давно ходивших в Китае, и крупный юань. Столько денег Старик Гао мог бы заработать в год от продажи меда.

— За свои деньги, — продолжил варвар, — я хотел бы, чтобы кто-нибудь приносил мне еду. Раз в три дня будет вполне достаточно.

Старик Гао молчал. Он допил чай, встал, откинул в сторону промасленную занавесь и вышел к своему участку на склоне. Подошел к одиннадцати ульям, каждый из которых состоял из двух выводковых камер с одним, двумя, тремя и даже четырьмя (в единственном улье) ящиками-рамками для сот. Он подвел незнакомца к улью с четырьмя ящиками и сказал:

— Этот теперь ваш.

Дело в растительных вытяжках, очевидно. Они по-своему эффективны какое-то время, но при этом исключительно ядовиты. Наблюдение за последними днями несчастного профессора Пресбьюри — за его кожей, глазами, походкой — убедило меня, что он находился на верном пути.

Я забрал коробочки с семенами, стручкам, корешками, порошками и принялся размышлять, обдумывать, взвешивать. Передо мною стояла интеллектуальная задача и как таковая — что мне не раз демонстрировал мой преподаватель математики — могла быть разрешена лишь с помощью интеллекта.

Дело в растительных вытяжках, в летальных растительных вытяжках.

Методы, с помощью которых я приводил их в нелетальное состояние, обуславливали, в свою очередь, исчезновение желаемого эффекта.

Передо мною стояла задача не на три трубки. Я полагал, что понадобится по меньшей мере три сотни трубок, пока в голову не пришла идея, исходный план процесса, с помощью которого можно так обработать растения, чтобы они стали безвредны для человека.

Такого рода исследование непросто проводить на Бейкер-стрит. Итак, осенью 1903 года я переехал в Сассекс и провел там зиму за чтением всех доступных книг, брошюр и монографий касательно ухода и содержания пчел. Итак, в начале апреля 1904 года я, будучи вооруженным лишь теоретическими познаниями, получил свою первую посылку с пчелами от местного заводчика.

Порой я задаюсь вопросом, как получилось, что Уотсон ничего не пронюхал. Правда, знаменитая его недалекость не переставала меня изумлять, а иногда я даже на нее полагался. И тем не менее он знал, на что я становлюсь похож, когда не нахожу работы для мозга, когда не занят расследованием очередного дела. Он наблюдал охватывавшие меня в бездействии приступы дурного расположения духа и апатии.

Как же он в таком случае поверил, что я отошел от дел? Он же знал мои движущие мотивы.

Правду сказать, Уотсон присутствовал, когда я получил своих первых пчел. С безопасного расстояния он наблюдал за тем, как они медленной, гудящей, нежной струей перетекают из коробки в ожидающий пустой улей.

Он видел мое волнение, но более не видел ничего.

Проходили годы, мы пережили разрушение Империи, неспособное править правительство. Мы пережили героических мальчишек, посланных на смерть в окопы Фландрии. Все произошедшее лишь утвердило меня в моем намерении. Дело, меня занимавшее, нельзя было назвать должным. Оно являло собою единственно возможное занятие.

По мере того, как лицо мое превращалось в лицо незнакомца, суставы пальцев все чаще ныли и все сильнее распухали (могло быть и хуже, относительное улучшение я отношу за счет множества пчелиных укусов, перенесенных мною в первые несколько лет занятий исследовательским пчеловодством), по мере того, как Уотсон, добрый, храбрый, недалекий Уотсон увядал, бледнел и усыхал в размерах, по мере того, как его кожа приобретала тот же сероватый оттенок, что и усы, мое собственное желание разрешить задачу не уменьшалось, скорее наоборот — росло.

Итак, я проверил свою первоначальную гипотезу в Саут Даунс, на самолично построенной пасеке из ульев Лангстрота. Думаю, я совершил все ошибки, положенные новичку-пчеловоду, и — вдобавок — вследствие исследовательского характера моих занятий, полные соты ошибок, совершить которые никому не доводилось и вряд ли доведется. Уотсон мог дать название рассказу о них «Дело об отравленном улье», хотя «Загадка парализованного женского общества» привлекла бы больше внимания к моим исследованиям, покажись они кому-нибудь любопытными. (На деле, я отругал мисс Телфорд за то, что она, не спросившись, взяла с полки горшочек с медом, и впоследствии выдавал ей для готовки мед из ординарных ульев, тогда как мед из экспериментальных сразу по сбору убирал под замок. Такой порядок не вызвал у нее возражений.)