Чтение онлайн

Мать отворачивается, пожимая плечами.

— Тут ничего сложного нет, если не вести себя как зашоренная лошадь. Я так понимаю, до утра это не подождёт?

Она медленно разливает заварку по кружкам, затем так же медленно разбавляет её водой из чайника. Судя по тут же поднявшемуся вверх парку, ещё горячего.

— И я так понимаю, поговорить ты хочешь наедине.

— Ты угадала. Ни Демида, ни Аню это не касается.

— Но ты спрашивал об оборотнях.

Кружки оказываются на столе, но, ни он, ни мать за него так и не садятся.

— Я спрашивал о природе твоего знания о них, — не соглашается Слава и, словно ныряя в омут, всё-таки спрашивает: — Кто мой отец, мам?

— Ты снова об этом, — она поджимает губы и закрывается, скрещивая руки на груди. — Я думала, мы закрыли эту тему много лет назад.

— Закрыли. А сейчас придётся открыть.

Слава не хочет быть жестоким, однако без ответа уходить не собирается. Не в этот раз.

— Я уже сказала тебе тогда и скажу сейчас. Твой отец мудак и я не хочу о нём говорить.

— А придётся, — Слава устало садится за стол, обхватывая горячие бока кружки ладонями. — Мам, просто скажи, как его имя? Хотя бы это.

— Зачем тебе?

«Не равноценно. Ты ждёшь ответа не желая отвечать сам» — нашёптывает совесть, вынуждая Славу обороняться и строить защиту:

«А вдруг Герман просто соврал? Зачем говорить, что я сталкивался с тем, кто сказал, что он мой отец?»

— Пожалуйста? Просто имя.

— Ты Аринович.

— Знаю, — мягкая улыбка сама собой забирается на губы. — Я твой сын, мам. Только твой. Но мне нужно имя того, кто поучаствовал в моём зачатии.

— Герман. Его звали Герман. И, несмотря на симпатичное лицо и харизму, он был той ещё мразью.

«Ты Германович. Ты мой сын».

Рука неосознанно взлетает к плечу, где под толстовкой прячется полоска пластыря, закрывающая рану.

Герман всё-таки не соврал.

— Расскажи мне про него, — просит Слава, прерывая повисшее в кухне молчание.

— Ты просил только имя, — напоминает мать с кривой усмешкой и Слава осторожно пожимает плечами.

— А теперь прошу рассказать о нём. Всё, что ты знаешь.

Слава смотрит на мать и только поэтому замечает, как меняется её лицо. Как тонкие брови перетекают из состояния хмурости к недоумению, а морщинка между ними разглаживается, уступая трём горизонтальным дорожкам на лбу.

— Что-то случилось.

— Мы с ним пересеклись, — отзывается Слава, понимая, что пришло время для этого маленького признания. — Поэтому мне нужно знать о нём всё.

Вот теперь мать садится. Тяжело опускается на стул напротив и, по тому, как бледнеет её лицо, Слава понимает, мать его боится.

— Я надеялась, что этого никогда не случится, — едва шевеля губами, признаётся она. — В моей комнате на шкафу есть коробка из-под обуви. Принесёшь?

Покрытая толстым слоем пыли невысокая картонная коробка оказывается на удивление увесистой. Прежде чем поставить на стол, её приходится очистить, а уже потом…

— Когда-то давно, — начинает мать, обнимая ладонями, будто в поисках поддержки, кружку с подостывшим чаем. — Нет, не так… С твоим отцом я познакомилась участь в институте. Кто-то привёл его на квартирник по случаю какого-то праздника. Я уже и не помню, что мы тогда отмечали. Помню только, что он был уверенным в себе, высоким и симпатичным, а ещё на несколько лет старше. Мне польстило тогда, что он обратил внимание именно на меня. И что встречаться тоже предложил потом мне: маленькой, рыжей и тощей девчонке.

Слава слушает, наблюдая за тем, как кривятся в горькой усмешке губы матери и как она качает головой, отворачиваясь к закрытому тонкой занавеской окну.

«Он действительно влюбился? Или чего-то хотел от неё, а потом всё просто вышло из-под контроля?»

— А потом всё так быстро закрутилось… Свадьба, переезд к нему, твоё рождение. Он работал, иногда уезжал в командировки, изредка выезжал на охоту. Ещё реже приводил друзей в дом. Я радовалась, потому что у подруг было совсем не так. Они даже завидовали… Открой коробку, там должны быть фотографии. Правда, немного.

Устало поднявшись, она хромает к шкафчикам, чтобы вернуться с небольшой бутылкой коричневато-янтарной жидкости, в которой Слава угадывает коньяк.

— Не возражаешь? Не хочу больше говорить о нём на трезвую голову. Уж прости.

Под звук открываемой бутылки Слава всё-таки снимает крышку с коробки, чтобы тут же наткнуться на те самые снимки, о которых говорила мать.

— Думаю, он любил тебя. А может своё лишь своё представление о тебе, не знаю.

Слава старается не смотреть, как мать пьёт, разбавив чай в кружке коньяком, но запах алкоголя всё равно щекочет нос.

— Мам, может не стоит?

— Ты и сам захочешь выпить к концу, — обещает она, делая глоток. — Тем более я немного.

Фотографии в пачке слиплись от времени и поддаются просмотру нехотя, будто не желая открывать свои тайны.

На всех них Герман, улыбающийся, довольный. Только глаз эта улыбка редко касается. Даже на свадебном фото взгляд у него кажется расчётливо-холодным. Зато мать, стоящая рядом с ним в белом платье, улыбается: маленькая, худенькая и такая счастливая.

Опустившаяся на кухню тишина разбавляется лишь дыханием и стуком его собственного сердца.

Свадебное фото сменяется фотографией из роддома, а дальше мать словно исчезает, уступая место на снимках Герману и маленькому мальчику.

«Мне» — поправляет он сам себя.

Слава совсем не помнит того времени. В его памяти нет даже размытого образа отца, как и настолько короткой стрижки, что цвет волос едва различим.

— Он говорил, что яркие волосы нужны лишь женщинам, а к мужчине они привлекают излишнее внимание и всегда стриг тебя сам, — нарушает установившуюся тишину мать. — Уже по одному этому я должна была задуматься, но тогда только удивлялась. Подумаешь волосы. Я тоже свой цвет не любила. Дальше — больше…

Слава отлепляет очередную фотографию и с неё на него смотрит хмурый мальчишка лет трёх с разбитым носом и мячом в руках. Довольный Герман стоит рядом и вот теперь его глаза улыбаются.

— У тебя тогда отняли мяч, — постучав ногтем по фотографии, начинает пояснять мать. — Ты расплакался и прибежал жаловаться, а он сказал, что это твои проблемы. Мяч ты отобрал, как видишь.

Слава сглатывает и, перевернув фотографию, замечает короткую подпись, гласящую: «Первая победа».

— Почему я нигде не улыбаюсь?