Чтение онлайн

Мавиви зачарованно, долго смотрела в карие спокойные глаза деда, заглядывала снизу вверх, упрямо отгоняя ладонью прядь, выбившуюся из небрежно сплетенной и незавязанной косы. Потом уткнулась лбом в бронзовое, как кедровая кора, плечо. Еще чуть-чуть постояла, слушая лес, свое дыхание и сердце махига. Отстранилась, озираясь и сосредоточенно сводя брови. Указала на поваленный ствол пихты.

– Там сядем. Осина, так осина. Буду дрожать и делать. Хорошо бы позвать асхи, но и прочие к тебе будут добры, у тебя душа большая.

Мавиви усадила махига, сама встала перед ним, сердито повела пальцами и встряхнула рукой, словно сбросила брызги сомнений... Подняла ладони вверх, поймала свет солнца и осторожно, словно он наполнил кожу, опустила открытые руки ниже, двумя лодочками-горстями.

– Свои ладони держи над моими, не касаясь, - велела она.
– И жди, пока придет внимание духов. Их отклик сам посетит тебя и начнет вершить обретение.

Магур осторожно устроил свои большие руки над узкими ладонями, закрыл глаза и стал ждать. Солнце светило в лицо и веки изнутри казались ало-багряными. Магуру это было немного неприятно, жар дня и цвет его напоминали о той войне, давно сгинувшей и унесшей слишком многих. Мучительной и страшной для него, вождя народа, потерявшего семь воинов из каждых десяти. Позже он отвык разводить огонь в очаге и любоваться танцем лепестков ариха, похожих на девушек в ярких платьях праздника урожая... Нет более праздника, каким он остался в детской памяти, нет полей и нет тех девушек. Нет более покоя рядом с очагом, пламя напоминает о погребении погибших и пепелище на месте родного леса. Он много раз убеждал себя: все духи одинаково хороши, не огонь виновен, не в нем безумие, худшее в мире - лишь болезнь людей. Но покой Магур всякий раз обретал, лишь взирая на гладь воды или отпуская птицу взора в столь же безмятежное и глубокое небо... Душа делалась легкой и взмывала розовым утренним облаком, похожим то на сосновую крону, то на голову священного коня. И тепло пронизывало тело, и уходила боль.

– Не понимаю, я не такого ждала, я просто хотела дать им полноту выбора, - виновато забормотала Шеула.
– Дедушка, я совсем неопытная мавиви. Отругай меня.

– Зачем?
– Выдохнул Магур. Солнце грело бережно и душа все поднималась, дрожала прозрачным маревом восторга, - обретение тебе удалось, я его ощущаю. Так легко... душе легко. Это асари? Ветер твоего деда Рёйма, да?

Махиг почти нехотя открыл глаза и удивился: не возникло ожидаемого ослепления светом, наоборот, весь мир сделался много ярче, краски уплотнились и наполнились намеками, оттенками, переходами. Тепло дня лилось и дрожало, поднималось от камней, обтекало стороной обманчиво яркую, но прохладную чешую озерной ряби, гладило стволы и чуть покачивало облака мошкары, толкающейся и роящейся в восходящем токе.

– Какой асари! Дыхание мира капризно, бабушка говорила, Рёйм всего и был один из всех известных ей ранва, кому благоволил переменчивый ветер при любом своем настроении, - поникла Шеула.
– Ты ведь ивы любишь и ночью туману - рад... Мы должны унять ашрига, безумие горения и разрушения. Как его успокоит тот, кто болен? И почему именно арих отозвался, да так охотно!

– Арих?
– недоверчиво переспросил Магур, касаясь ладоней мавиви и гладя их, и усаживая внучку рядом.
– Тот, кого призывал наставник Арихад, нелепо и надуманно именуя 'огнем нашей праведной мести'? Арих, которому я ни разу за двадцать зим от последней моей войны, грешен, не выделил крохи жертвенного хлеба?

– Арих, - еще раз подтвердила мавиви, виновато дернув плечиком.
– И ты проходишь обретение очень полно, он словно не желает с тобой расставаться вовсе... Он рад.

Складки у губ махига сделались чуть глубже, обозначая ответную радость. Магур сбросил с плеча мешок, торопливо в нем пошарил рукой и добыл резную фигурку белки. Грубую, старую, с двумя широкими трещинами. Уложил на ладонь - и улыбнулся шире. Белка на миг сделалась рыжей, обросла мехом огня и тотчас рассыпалась пеплом...

– Игрушка Чара, - пояснил Магур внучке.
– Он сам сделал и сам мне подарил. Не мог ведь я отдать ариху то, что не греет мою душу? Я, надо полагать, сильно перед ним виноват. Пора исправлять ошибки. Идем. Теперь пень горелый мне виден и отсюда. Мы обойдем озеро и переправимся по верху запруды. Поднимемся на гребень холма и застанем того, кто украл у ариха даже имя, еще до заката...

– Разве можно победить огонь - огнем?
– шепотом уточнила мавиви.

– Мне думается, когда твой дедушка называл ариха огнем, - лукаво блеснул дед глазами - рыже-карими, ярко вспыхивающими в лучах солнца, - твоя бабушка сердилась. Он куда больше. Мы ведь всего лишь люди, мы провели границы по незримому и для простоты разделили единое на четыре первоосновы.

– Дед так и говорил, - обрадовалась мавиви, поднимаясь с бревна и отряхивая платье. Магур уже шагал вниз по склону, быстрее и увереннее прежнего, так что Шеуле пришлось то и дело переходить с шага на бег, чтобы не отставать.
– Отводил ариху особое место, даже уверял, что именно он есть движение и знак перемен не плавных и текучих, но резких... Нет! Как он называл? Качественных!

– Твой дед Рёйм был бы незаменим в нашем университете, где кроме названия все прочее - убого, - с долей грусти отметил Магур.
– Мы взяли у людей моря слово, но книг и живых знаний не смогли добыть в достатке... Слово осталось пока что пустым. На вырост оно такое значимое, впрок.

Махиг уже спустился к самому берегу и зашагал босыми ногами по кромке воды, искоса поглядывая на блики, то и дело поднимая руку и словно черпая ладонью солнечный свет. Возле него - теперь мавиви уже не сомневалась и тихо гордилась собой - день цвел особенно ярко и полно. Вода светилась и взблескивала бронзовыми звездочками, тени рисовались густые и резкие, камни в зеленых волокнах водорослей делались теплее и подсыхали до самой воды, теряя глянец влаги с боков...

У большой запруды Магур, не замедляя шага, подхватил внучку на плечо и запрыгал по камням и древесным стволам, перегородившим водный поток. Мавиви часто оборачивалась и видела: следы стоп махига в первый миг совсем сухие. Потому ему и не скользко...

– Интересно, - отметил Магур, добравшись до берега и опустив мавиви.
– Мне вроде бы снова не более сорока. Когда арих уйдет, я стану стариком, надо думать... А не переждать ли тебе наш с наставником разговор в лесу? Никудышный я буду защитник после исчерпания обретенного.

– Я иду с тобой, - в голосе мавиви обозначилось звонкое упорство.
– Дед, я так решила!

– Точно, осинка, - улыбнулся Магур.
– Ни на ноготь гнили... Вернемся в столицу, я пороюсь в старых сундуках. Моя сестра носила ожерелье, золотое. Такие мелкие осиновые листочки и красные бусины-ягоды... Тебе пойдет.

– Так ведь - память, - мавиви испугалась и дорогого подарка, и своей неготовности от него отказаться.

– Память должна жить, а не задыхаться в пыли сундука. Мы почти добрались. Хороший камень впереди, гляди: сама гора спину оголила. Ровно, удобно и зелени никакого вреда от наших... разговоров.

Магур негромко рассмеялся, провел руками по волосам, освобождая их от плетения двух коротких косиц, увязанных в единый узел на затылке и вместивших волосы со лба и висков. Обычная для воина прическа, удобно, пряди не лезут в глаза... А уж плести ли остальные волосы, украшать ли перьями или просто обрезать коротко - каждый решает для себя. Магур не срезал прядей давно, сплетая достигающие пояса полуседые прямые волосы в две косы и ничем их не украшая. Освобожденные волосы легли на спину, махиг улыбнулся, сложил у подножья последнего рослого дерева мешок, одеяло, длинный нож, снял с шеи амулет. Мавиви настороженно следила, но молчала и не мешала. Послушно пристроилась на одеяло, кивнула - буду здесь ждать, раз так надо. Взгляд неотступно следил за дедом. Вот он пошел по камням, скудно украшенным буроватым узором лишайника и мха, вверх, к самому затылку холма. Выбрал ровную плоскую скалу светлого оттенка и сел - как вождь на совете. С прямой спиной и каменной невозмутимостью на лице.

Солнце уже миновало полдень и заскользило от гор - к морю, махиг смотрел на восток, озаренный светлым золотом дня, клонящегося к предвечерью. Лицо его скрывала тень, и она постепенно удлинялась. Жар дня изливался на спину пожилого махига, делая кожу воистину бронзовой и яркой. Ветерок едва дышал, видимо, тоже ожидая чего-то опасного и обходя каменный горб стороной. Самые легкие пряди волос шевелились и багровели сиянием...

Когда тишина сделалась невыносимой настолько, что мавиви захотелось закричать, взрезая и освобождая натяжение незримых нитей, когда тень сидящего на камне выросла и почернела окончательно, а сам камень обрел розоватый теплый оттенок, только тогда явился наставник. Сперва его движение выдали птицы, затем мелкие камни отчетливо заскрипели под слаженной поступью босых и обутых ног. Наконец, нашлось и для глаз занятие: разбирать близящееся и проявляющееся все точнее в мешанине дальних теней, выделять из общей неразберихи детали.