Чтение онлайн

– Ичи, неприятности хранятся в одном мешке, как спелые орехи, - чуть улыбнулся вождь.
– Одна беда выкатится - жди и еще несколько следом. Раз мы с тобой закончили вспоминать каурого коня и мамины слезы, займись делом. После обеда иди к Джанори. А вечером седлай Шагари и выезжай встречать гостей. Магиоры открыто идут вдоль берега, главной торговой дорогой. Нельзя быть невежливыми, что бы они ни затеяли.

Наевшись так, что даже мама осталась довольна, Ичивари прошел к гостевым комнатам и замер, с сомнением глядя то на одну дверь, но на вторую. Утери он знал давно и хорошо. Четыре зимы назад - так вовсе считал едва ли не братом. Иногда, правда, ревновал к деду и даже злился: бывают же такие люди, которым в жизни дано все! Лучший охотник, первый боец, любимец всего университета, а для детворы почти божество - младшие его обожали даже больше, чем деда Магура... Потом знак огня начал своё грязное дело, постепенно подтачивая и сжигая душу. Щедрость сделалась показной, веселость превратилась в насмешливость, от доброты мало что уцелело - будущий ранвари перестал замечать беды окружающих. Зато стал сам каждому, в глаза и прямо, повторять: он лучший и несравненный, избранный. Любимое слово учеников Ашрига... За зиму от уважения столицы остались одни угольки страха и обид. Воин огня владеет силой, но не владеет собой, - так сказал однажды дед, и в голосе его звучала боль.

Рука толкнула левую дверь. Ощутив в собственной душе тот же мучительный и темный огонь нескончаемой злобы, по иному видишь чужое перерождение. И вину - тебя спасли, тебе сама Плачущая указала путь, а ему - нет... Для Утери она уронила черную мертвую Слезу незадолго до обряда разделения души.

Дверь открылась почти без звука, но сидящая возле кровати травница обернулась, подалась вперед - то ли понадеялась на помощь, то ли собралась защищать умирающего от обвинений и упреков, ничуть не способствующих выздоровлению. По лицу не понять - мертвое оно, серое, утомленное. В глазах лихорадочно блестит отчаяние... Ичивари нахмурился. Он никогда не видел эту женщину рядом с Утери и все же сомневался, что она переживала бы так из-за чужого человека... Сын вождя знал, что травницу зовут Лаура, в столицу её привез дед три года назад, потому что она, хоть и бледная по рождению, хорошо разбирается в лечении: еще бы, её маленькой удочерила старая знахарка племени шаори, входящего в народ макерга. Еще он знал, что у Лауры есть сын, полукровка. Которого, само собой, сплетни причисляют к родным детям вождя: ведь дед Магур помогает его матери, наверняка не без повода.

– Что тебе?
– травница поняла, что помощи ждать не приходится и теперь в голосе обозначилась упрямая злость.
– Зачем явился?

– Как он?

Голос предательски дрогнул, травница разобрала и чуть успокоилась: не со злом пришел. Указала на свободный табурет и отвернулась к больному.

– Плохо. Как может себя чувствовать человек, попавший в самую сердцевину пожара?
– Лаура немного помолчала и добавила чуть не со слезами: - Он в сознании. Хочешь что-то важное сказать - говори и уходи.

Ичивари медленно, шаг за шагом, продвинулся к кровати. Каждый шаг позволял увидеть чуть больше и вызывал новый спазм боли: он сам стал бы таким же очень скоро. Так же платил бы за право владеть огнем, не желающим подчиняться ученикам и самому наставнику, готовым мстить при первой возможности... Выглядел Утери ужасно. Он лежал на животе, лицо повернуто к окну - видимо, та щека пострадала чуть меньше. Голова, шея, спина, плечи, руки - по виду сплошной ожог, и трудно понять, насколько все плохо. Бугристая, мокнущая, вздувшаяся кожа покрыта мазями и маслами, примочками, листьями, кашицей из трав и коры... Ичивари обошел кровать и опустился на колени у изголовья, заглядывая в лицо. Один глаз оказался закрыт примочкой, второй - блеклый, с жутковатым, сплошь багровым белком и сгоревшими ресницами, оставался открыт и даже смотрел вполне осмысленно. Обычный глаз, карий, без рыжины и бликов огненного безумия, только боль сократила зрачок до размеров едва различимой точки.

– Утери, это ты, - через силу улыбнулся Ичивари.
– Огонь ушел, ты меня узнаешь?

Голое обожженное веко согласно дрогнуло. Сын вождя заторопился договорить, пока его слышат и понимают и пока застывшая комом в горле жалость не задушила голос.

– Ты потерпи, вот увидишь, все обойдется. Я тебе такого лекаря добуду - лучше не бывает! Помнишь старые истории? Когда у нас были мавиви, они умели кожу совсем из ничего восстановить. Значит, и теперь можно постараться.

Умирающий попытался что-то сказать, губы дрогнули, намечая рисунок слова без звука. Ичивари нахмурился, пытаясь угадать вопрос.

– Джанори? Жив, даже почти здоров. Я сейчас пойду к нему. И скажу, что ты о нем спрашивал. И что ты рад, конечно.

– Уходи, довольно его изводить, - строго велела Лаура и с чувством добавила несколько слов на малознакомом наречии бледных.

– Не ругайся, уже ухожу, - согласился Ичивари.

Комнату он покинул, ощущая немалое облегчение. Запах болезни тягостен, а отчаяние во взгляде бывшего друга и того хуже. Когда боль велика и арих покидает ранвари - тогда он остается самим собой, почти прежним. Так уже случалось однажды, прошлой зимой. Утери пошел на охоту, но олень почуял выстрел и прыгнул, а неудачливого стрелка скрутил приступ злобы, и он выжег проплешину в ельнике. Попытался сдержать безумие - и тогда огонь взялся за него самого, не желая гаснуть, уходить без добычи... Спасло ранвари, рычащего от бешенства и боли, только обилие снега. Сам Ичивари и пнул его в глубокий сугроб. Снег зашипел, потек горячей водой, воин извернулся, стараясь унять жар и забормотал малопонятное о том, что ему надо домой и что он ошибся... Но успокоившись и отдохнув, никуда не пошел, продолжил охоту.

Ичивари толкнул правую дверь и осторожно заглянул в комнату. Если и Джанори так же плох... Ночью жара на его коже не ощущалось, но тогда мало кто до конца осознавал и точно воспринимал происходящее, а на ладони, придерживавшей голову гратио, до сих пор имеется небольшое покраснение - значит, было горячо...

– Джанори!
– шепотом позвал сын вождя, не смея подойти ближе.

Светлая ткань покрывала шевельнулась, сухая бледная рука смяла её и оттолкнула вниз. Гратио повернул голову и широко зевнул. Захотелось сплясать или хотя бы подпрыгнуть от радости: он выглядел совершенно здоровым, если не считать отчаянного румянца во всю щеку и совершенно гладкого лысого черепа смешного розового цвета...

– Ичи, я почти выспался, - еще раз зевнул гратио, улыбнулся и хлопнул рукой по краю кровати.
– Иди сюда, садись. Твоя мама бесподобно готовит. Мне было, право, неловко отягощать её заботами и выказывать свою прожорливость. До сих пор я не понимал, почему печеный батар называют сладким... мы так хорошо поговорили! О тебе, о вожде и еще много о ком и о чем. Ичи, ты редко и скупо общаешься с мамой. Я жалею, что наказал тебя так, как наказал - беседой с отцом.

– Мама с тобой разговаривала? Обо мне? О папе?

Ичивари сел и недоуменно тряхнул головой. С того момента, как он встретил мавиви, все вокруг словно с ума сошли и ведут себя исключительно непредсказуемо. Прежде мама не общалась с бледными! Она могла передать горшок с батаром тетке и попросить накормить незваного гостя, могла просто поставить на стол и уйти. Да еще хлопнуть дверью - так тихо, что лишь близкие и поняли бы, как сердита жена вождя...

– Утери жив?
– гратио стал серьезен и даже печален. Заметил кивок Ичивари.
– Значит, плох... Ичи, мне невесть что снилось, все, во что я верил, рухнуло и развеялось, сгорело и впиталось. Я совершенно пуст. Мне безразлично имя Дарующего и сама идея двух чаш, одна из которых копит наши грехи, а вторая благие дела... Мне не вспомнить уже, как я умудрялся находить смысл в равновесии святого и гадкого. Ичи, я совершенно здоров телом, но душа моя болит, словно она и впрямь дерево, пересаженное на иное место и приживающееся с немалым трудом. Почему-то я выплескиваю беды на тебя, это неправильно, но кому еще я могу пожаловаться...

Джанори смолк и ненадолго прикрыл глаза. Затем решительно, закусив побледневшие губы, сел. Было видно, что ему дурно и что слабость вынуждает тело дрожать и корчиться в ознобе. Ичивари торопливо укутал гратио одеялом и поддержал под спину, не пытаясь уложить обратно и не затевая разговоров. Еще ночью он осознал, что этого человека куда полезнее слушать и слушаться - совсем как деда.

– Где Утери?
– тихо спросил гратио, чуть отдышавшись.

– В комнате напротив. Тебя отнести?

– Пожалуй, так будет быстрее, - осторожно согласился гратио. Когда Ичивари поднял его на руки, добавил: - Ичи, а ведь я помню твоего деда Ичиву, хотя мне было всего шесть лет в год его гибели. Он привел воинов на нашу ферму, маленькую, ловко запрятанную в лощине... Сам воздух вокруг его тела был горяч и ярок, светился синеватым огнем, но не обжигал. Он в считанные мгновения превратил в старые холодные угли храм Дарующего и дом, который принадлежал важному дону и назывался 'куинта'. Но Ичива не тронул никого из безоружных... Потом он снился мне много раз, и я, еще ребенком, всерьез думал, что он и есть бог, настоящий Дарующий, которого мы прогневали. Он увел воинов в тот же день, оставив нам позволение жить на прежнем месте до завершения войны при одном условии: не покидать лощину и окружающую её долину. Довольно скоро в селение добралась весть, что Ичива мертв, и многие бледные тайком радовались. Но я плакал, у меня отобрали самое большое и яркое чудо всей жизни.