Чтение онлайн

Прохожего проводили в избу, дали обмыться. Никита по-хозяйски оглядывал парня:

– Отколь бредешь, куда?

По волосам, остриженным по-кержацки, догадывался Никита, что дорожный человек - раскольник. Был он высок, строен, легок в движениях, в широких плечах да руках чуялась сила; по душе Сокол пришелся Демидову. Прохожего человека усадили за стол, накормили, напоили. За угощеньем Акинфка крикнул охмелевшему парню:

– Целуй женку! Будь братом!

– Ой, что ты!
– зарделся Сенька.

Дунька повернулась боком, сметила: синие глаза гостя полны светлой радости. Не знала она, злиться или радоваться случаю.

– Целуй... Аль брезгаешь?

Никита покосился на сына, но делать нечего. Гость встал, подошел к молодой хозяйке и опустил голову в нерешительности.

– Что ж ты!
– вскинула глаза Дунька и подставила сочные губы.
– Раз хозяин велит, гость покориться должен...

Акинфий услышал в голосе женки озорство, но тряхнул головой и подтолкнул парня:

– Ну...

Сенька Сокол трижды поцеловал хозяйку. На вид поцелуи казались постными, но в последний раз взволновалась Дунька, словно молнией обожгло ей кровь. "Неужели?" - спросила себя и тут же, отогнав догадку, озорно сказала:

– Варнак, хороших баб толком целовать не умеешь! Поглядим, как-то в работе будешь.
– Она вышла из горницы.

– Ты, душа-человек, пей, - хлопнул Никита гостя по плечу.
– Пей, дух из тебя вон! Никуда ты не пойдешь больше - работы и у нас край непочатый, а руки у тебя крепкие.

– Эту пестрядину да рвань брось, - Акинфка рванул гостя за портки, - мы тебя добро оденем. Знай работай только!

От сытной пищи и от вина гость охмелел. Сулея на столе качалась, огни в лампадах расплылись; гость тряхнул головой, но пьяным морок не отходил. Парень облокотился о дубовый стол, положил курчавую голову на широкую ладонь и, раскачиваясь, запел лихую песню. Голос его был легкий и ладный, за душу брал. Дунька в стряпной посуду мыла, шелохнулась от песни; и опять по телу пробежал огонь... "Пригож, и певун притом. Ух, кручина моя!" перевела дух молодая женка.

Сенька не заметил, как сбоку подсел юркий человечишка со слезившимися глазами. Волосы его, густо смазанные квасом, блестели; у человечишки личико с кулак, хитрое, за ухом очиненное гусиное перо. Откуда только и чернильница медная на столе взялась...

– Я, брат, ярыжка, кличут меня Кобылкой, давай чокнемся да выпьем, - он протянул чарку. Чокнулись, выпили. Кобылка взял из миски хрусткий огурчик, откусил.

– Гляди, до чего ты по нутру пришелся нам, не отпустим тебя, да и только. А для крепости службы хозяину грамотку напишем, так... Ты слушай, а я настрочу...

Ярыжка извлек бумажный лист, выдернул из-за уха гусиное перо, обмакнул и стал писать:

"Быть по сей записи и впредь за хозяином своим во рабочих крепку, жить, где мой хозяин Никита Демидов укажет, с того участку никуда не сойти, жить на заводе вечно и никуда не сбежать".

6

В ту пору, когда Акинфий плыл с работными людьми по Каме, из дикой степи в Тулу пришла весна. Расцвели розовым цветом яблони, загудели пчелы, ветер приносил из садов томящие, сладкие запахи. Буйно прошумела первая гроза, отгремел гром, по оврагам с гомоном стекали обильные воды, хорошо пахло тополем. Из-за омытых садов вечерами вставал ущербленный месяц, и тогда все - городище, сады, поля - одевалось зеленоватой дымкой. В чаще черемухи сладко пел соловей.

Никита - высокий, чернобровый - выходил на крыльцо и, зорко оглядывая весеннюю благодать, радовался:

– Ин, какая плодоносная весна ноне идет. Земля и бабы богато рожать будут!

Из земли обильно лезли злаки. Глядя на их буйный разгул, кузнец ощущал свою душевную и телесную мощь. Дики и дремучи были окружающие Тулу леса, бурливы реки, и в сердце Никиты поднималось молодое и тревожное. Разглядывая широкую спину снохи, он думал:

"Напрасно Акинфка не взял бабу с собой. Весна-то - она, брат, э-ге-ге! Яр-хмель!"

Кузнец подолгу ходил по полям, тянуло к себе извечное, мужицкое, и, надышавшись всласть весенним запахом, шел в кузню и мимоходом брался за молот. И тогда под молотом звонко гудела наковальня и огненным ураганом сыпались искры...

В эти дни по согретому солнцем пыльному тракту вместе с южными ветрами в Тулу пришла бравая, румяная монашка. Во взгляде чернобровой девки было много лукавства. Ходила она по дворам и собирала на построение божьего храма.

Монашка долго стояла в дверях кузницы - дивилась работе кузнецов. Сенька Сокол - высокий, плечистый, с золотистой бородкой - бил молотом крепко и лихо пел песни. Монашка брякнула медной кружкой для сбора милостыни, поклонилась, певучим голосом попросила:

– Милостивцы, подайте на построение храма.

Сокол вскинул быстрые глаза и опустил молот. Монашка потупилась. "Ай да краса-девка!" - ахнул про себя молотобоец. Старый коваль дед Поруха, хромоногий, с приплюснутым носом, шагнул к монашке, взмахнул черными от сажи руками.

– Кш... кш... Кто ты, и отколь мы деньги тебе возьмем?
– Он загляделся на монашку.
– Эй, молодка, иди в наш монастырь, у нас много холостых...

Монашка смиренно перенесла обиду. Сеньку охватило непонятное томление; он не мог оторвать глаз от черноглазой побирушки. Дед Поруха сметил это и пошутил над парнем: "Кот Евстафий покаялся, постригся, посхимился, а все мышей во сне видит".

Сокол зло бросил молот наземь.

– Что к прохожему человеку пристал?
– сказал он сердито, шагнул вперед и, вынув из кармана портов алтын, подал монашке.

Монашка протянула руку, щеки зарделись. И тут взгляды их встретились. На сердце парня стало сладко и тоскливо. У монашки задрожали руки, когда брала алтын.

Сборщица ушла, но весь день Сеньке мерещился ее взгляд; чтобы забыться, он нажимал на работу, звонко пело железо под его тяжелым молотом. В горнах плясало синеватое пламя; раздувая сыромятные мехи, дед Поруха думал: "Ишь растревожила монашка парня. В такие годы кровь нежданно закипает..."

Монашка прошла в демидовские хоромы и там на кухне столкнулась с молодой хозяйкой. Дунька в цветном сарафанчике, лицо потное, проворно шаркала в печке ухватами - мелькали только локти молодайки. Крепка и румяна Дунька; монашка загляделась на нее.

Женка поставила кочергу в угол:

– Ты што, явленная?

Монашка учтиво поклонилась:

– На построение божьего храма...

Молодайка зорко оглядела монашку с головы до пят, обрадовалась:

– Эх, и здоровущая девка ты! Только и работать такой! Оставайся у нас, полы в чуланах вымоешь - на построение и без тебя соберут.