Чтение онлайн

Задумал Демидов податься в дальнюю дорогу, на Каменный Пояс.

За Тулицей на посадье постукивал колотушкой ночной сторож, оглядывая амбары; кое-где в избах светились поздние огни. В садах и в хмельниках густая тьма.

Ярыжка Кобылка, к делу не присталый, все доглядел. Дунька покормила его, он разомлел от сытости и брякнул:

– Монашка пришлая парня мутит. Сам видел Сеньку в хмельнике. Ей-бог...

Ярыжка торопливо перекрестился на иконы:

– Вот те крест, не хмель, поганые, чать, по ночам собирают.

Дунька прикрикнула зло:

– Брешешь, варнак! Скажу кату - прикусишь язык...

Кобылка рот ладошкой прикрыл, хитрые глаза закатил под лоб:

– Я - молчок...

На молодкиной душе стало тоскливо. Помрачнела, подобралась, на лицо легли тени. В полдень сбегала в хмельник, поглядела. Верно: покрушены тычинки, примята зелень; земля притоптана...

– Добро, греховодница, так слово держишь!

Позвала Дунька крепостных ковалей, приказала им:

– В хмельник каждую ночь жалуют воры, потоптали все. Поймать надо!

– Поймаем.
– Кузнецы переглянулись.

Звезды загорелись ярче, огни на посадье погасли. Заречный ветер шелестел листвой...

Кузнецы сцапали в хмельнике Сеньку и монашку. Молотобоец попросил кузнеца, чернобородого кержака:

– Меня держите, а девку отпустите.

– Не могим, - в один голос отозвались кузнецы, - кат засекет...

Сеньку Сокола закрыли на запор в предбаннике, а монашку на приговор повели. Дунька вышла с фонарем, поставила его на землю, присела на колоду и, опустив голову, долго молчала. Кузнецы крепко держали монашку. Наконец хозяйка тряхнула головой, подняла глаза на соперницу:

– Был грех?

Монашка гневно сверкнула глазами, темные волосы раскинулись по плечам, - скуфейку утеряла в хмельнике.

– Нет, - ответила твердо.

– Любишь?
– спросила Дунька.

– Полюбила парня, - опустила голову монашка.

– Так, - задохнулась от ярости Дунька, глаза налились кровью.
– Чужого человека в грех вводишь. Сатана! Сечь! Стрекавой [крапивой] сечь!

Кузнецы не шелохнулись.

– Так то ж баба...

– Сечь!
– неумолимо надвинулась Дунька.
– А то быть вам битыми... Кликну ката...

Монашку опрокинули наземь, нарвали пук крапивы...

Ошельмованную, посеченную, девку вытолкали за ворота. Она, пошатываясь, слепо пошла по слободской улице.

Сеньку два дня морили голодом. О деле дознался Никита.

– Ты пошто людей казнишь?
– грозно поглядел он на сноху.
– Что за управщица?

Свекровь тут же подоспела:

– Отец, а ведомо тебе, что Авдотья духовное лицо стрекавой посекла?.. Поди, опять пожалуется дьяку Утенкову - беда будет.

Высокий лоб Никиты нежданно разгладился, глаза повеселели:

– Ой, любо, что посекли бездельницу. Пусть работает, а не меж дворов шатается. А Сеньку Сокола выпусти: фузеи ладим - работы много...

Вечером Дунька пришла в предбанник. Парень сидел на лавке, опустив голову. Он не встал, не поглядел на хозяйку; горячая ревность жгла молодкину кровь, а сердце тянулось к греховоднику, изголодалось оно без ласки, без теплого слова.

Дунька шагнула и остановилась перед кузнецом:

– Встань!

Сенька поднялся с лавки.

– Ты что же это, честный человек, затеял?

Сенька поднял глаза на молодку, они синели, как небо в погожий день. Руки кузнеца дрожали.

– Что ж поделать? Не удержаться было, кровь у меня горячая, любить хочется. Молод я, хозяйка.

Дунька дышала жарко, и тепло это передалось кузнецу. Он подошел ближе.

– Неужто среди своих не нашел, кого любить?
– Голос молодки обмяк, в ушах стоял звон. Казалось ей, что земля в предбаннике закружилась.

– Кого же?
– Они взглянули друг на друга проникновенно, долго. Сенька по глазам молодки узнал ее тайну...

Ярыжка на бане вязал веники: любил Никита пар да хлестанье мягкой березкой. Нарезанные ветки Кобылка вязал в пучки и подвешивал для сушки под крышу. Он услышал говор, припал к лазу, опустил голову в предбанник.

Дунька стояла сильная, горячая и, откинув голову, любовалась Сенькой.

Ярыжка вороватым глазом посматривал и недовольно думал:

"Что же они, окаянцы, не целуются!.."

За проворство в работе по настоянию Дуньки Сеньку Сокола перевели в приказчики. Покатилась жизнь проворного парня сытно и гладко. Раздобрел Сенька, песни стали звонче. Никита Демидов учил подручного:

– Всем берешь, парень, и силой и сметкой; одно худо: рука у тебя на битье легкая, крови боишься. Бить надо добро, с оттяжкой, так, чтобы шкура с тела лезла. Вот оно как! Дурость из человека вышибай - легче в работе будет.

– На человека, Демидыч, у меня рука не поднимается!
– признался Сокол.

– А ты бей, лень из нерадивого работника выколачивай, - настаивал на своем Никита.

Сокол сопровождал хозяина на курени, - там шел пожог угля. В лесу в землянках маялся народ. Кабальные мужики рубили лесины, складывали в кучи для жжения. Пожог угля требовал терпения. За каждую провинность приказчики и подрядчики били работных батожьем и кнутьями. Раны от грязи червивели, подолгу не заживали. Наемникам-углежогам платили в день пять копеек, из них взимали за кормежку. Голодные, измаянные каторгой, работники дерзили. Люди изнемогали, изорвались, почернели от угля.

– Ну, лешаки, как жизнь? Много угля напасли?
– Никита сидел на коне крепко, прямо. Губы сжаты, лоб нахмурен.

У дымящейся кучи, крытой дерном, стояли двое; у одного железная рогатка на шее - провинился. Глядя на хозяина волком, он бойко ответил:

– Хороша тут в лесу жизнь, живем мы не скудно, покупаем хлеб попудно, душу не морим, ничего не варим.

В дерзких словах углежога звучала насмешка. Демидов накрутил на руку повод, конь перебрал копытами. Хозяин сухо спросил:

– Аль одной рогатки мало?

Второй хмуро надвинул на глаза колпак:

– Не привыкать нам, хозяин. Тот тужи, у кого ременны гужи, у нас мочальны - мы стерпим.

На лесинах каркало воронье; лесины раскачивались; ветер приносил приятный запах дымка. У пня, покрывшись рогожей, лежал больной мужик; глаза его были воспалены; он с ненавистью поглядел на заводчика. Демидов со строгим лицом проехал мимо. На просеках работники дерном обкладывали поленья: готовили к пожогу.

Вороной конь хозяина осторожно обходил калюжины и пни. Хозяин покрикивал: