Чтение онлайн

Воспитателем императора считался вельможа Остерман - умный и просвещенный немец, привезенный из иноземщины царем Петром I. Остерману приходилось вести и государственные дела. Старый вельможа находился в затруднительном положении. У него было немало врагов среди придворной знати: только и ждали случая, как бы подвести его под опалу. Надо было держать ухо востро и вершить государственные дела умело, но не менее важным и первостатейным было воспитание юного и способного императора. И тут выходило непримиримое: малый намек, данный императору о важности науки и трудолюбия, вызывал у царственного отрока неприязнь и охлаждение... Так и сложилось при дворце: Долгорукие были для веселия, Остерман же - для дел.

Акинфий Демидов через чиновных людишек добился свидания с Андреем Ивановичем Остерманом. Жил вельможа скупо, мрачновато, и сам он, чистый и аккуратный, вел речи размеренно, спокойно. Он весьма доброжелательно принял Демидова и выслушал челобитную о приписке новых деревень для добычи сибирских руд. Глядя на Остермана, Акинфий Демидов раздумывал: посулить соболей или промолчать?

Немец хорошо осведомлен был о рудных делах и на просьбу заводчика пообещал:

– Металлы нашему государству необходимы, и о челобитной вашей будет доложено императору...

Он поднялся, - несмотря на старость, был прям и подвижен, - первый откланялся, давая этим понять Демидову, что беседа их исчерпана.

Акинфий Никитич не верил в быстроту решений и был весьма удивлен, когда дознался, что спустя несколько дней Остерман запрашивал Берг-коллегию о демидовском деле.

Хотелось еще Акинфию хоть глазком поглядеть на императора. Туляк помнил дни, когда государь Петр Алексеевич да государыня Екатерина Алексеевна запросто принимали и отмечали Демидовых; хотелось увидеть молодого царя. Неугомонный, растревоженный этими помыслами, Акинфий Демидов разъезжал по Санкт-Питербурху. Было известно, что император забавы ради выехал со свитой на охоту в Стрельну.

В одном придворном доме Акинфия Никитича представили юному камергеру, князю Долгорукому. Князек был высок ростом, строен, румянец играл во всю щеку, губы пухлые. "Сластолюбец", - определил Демидов, степенно поклонился и повел речь о делах государственных. Камергер слушал рассеянно, поминутно переглядывался с хозяйкой - пухлой женщиной с темными усиками на верхней губе. Хозяйка млела под горячим взглядом повесы. Акинфий Никитич прикинул и порешил, что приспела пора действовать. Он бережно взял князя под руку: юнец был тонок, жухляв, и рядом с ним Демидов казался грузным. Подведя князя к окну, он улыбнулся:

– Ваше сиятельство, в Сибири на Каменном Поясе только и слуху о вашем братском попечении о здоровье царя-императора.

Уши князя загорелись; он благодарно пожал заводчику руку. Демидов меж тем продолжал:

– Не зная, чем показать свое радение перед государством, осмелюсь вас просить принять от меня невеликий дар. Привез я из Сибири соболей да самоцвет необычной игры...

– Едемте, сейчас же едемте!
– сразу заторопился юноша.
– Хочу видеть дары Сибири!

Акинфий Никитич усадил камергера в свою карету. Князь поразился богатству и великолепию: карета была просторна, позолочена, на запятках стояли два гайдука. Рысистые кони играли в дорогой упряжке...

– Вы в карты играете?
– спросил камергер.

– Никак нет, ваше сиятельство!
– Акинфий посмотрел на князька: на вздернутой губе пробивался первый нежный пушок.

– А вино пьете?
– опять спросил князек.

Демидов отрицательно покачал головой. Камергер весь засиял.

– Ну, раз в карты не играете, вино не пьете, значит женщин отменно обожаете...

– Гхе, гхе!
– поперхнулся заводчик.

– Не стесняйтесь, - улыбнулся князь, наклонился к уху Акинфия и стал рассказывать...

– Ух ты!
– вздохнул Акинфий.
– А мы-то по-сибирски, по-медвежьи те дела творим...

В демидовском особняке, неподалеку от Мойки-реки, все было добротно, привольно: стены крыты дорогим штофом, в люстрах сверкал горный хрусталь, на паркете постланы мягкие персидские ковры... Князь морщил лоб и думал: "Из хамов вышел, а живет богато!"

Демидов провел камергера в боковушку; там на длинном столе лежали собольи меха; в лучистом свете мех отливал серебром; рухлядь была легка, мягка, и, когда ее гладили, из-под руки сыпались искорки...

– Демидов, голубчик!
– алчно засияли глаза князя, румяным лицом он зарылся в мех.
– Вот так подарок!.. Проси у меня чего пожелаешь!..

Акинфий Никитич разгладил усы, шевельнул плечами:

– А желать-то мне и нечего. Любы вы мне, ваше сиятельство, вот и хотел потешить. Боле ничего и не надо. Разве что?.. Да нет, не смею, ваше сиятельство...

– Вы о женщине?
– полюбопытствовал камергер.

Акинфий усмехнулся:

– Что вы, ваше сиятельство, мне ли тем тонким делом заниматься, стар становлюсь... Держал думку увидеть государя-императора да к ногам его пасть...

Камергер поморщил лоб, курносое лицо улыбнулось:

– Это нетрудно... Седлайте коней, едем в Ропшу! Государь там отдыхать сейчас изволит.

– Ой ли!
– возрадовался Акинфий.
– Неужто будет встреча?

– Будет!
– Князь проворно сгреб соболей в кучу, весело крикнул: Демидов, вели отослать ко мне!..

"Однако и жаден же!
– подумал Акинфий.
– Молод, а руки цепкие. Видать с погляду: порода боярских кровей..."

После изысканного обеда и вин Акинфий и юный камергер сели на рысистых коней и поехали в Ропшу. Кони шли рядом, тянулись друг к другу мордами, обнюхивались и ржали. Вдоль дороги шли низинные места - болота и рощи; справа свинцово блестело плоское море. В Ропшу и обратно ехали колымаги, вершники, скакали гайдуки. Завидя князя Долгорукого, почтительно останавливались, кланялись, подолгу смотрели вслед.

"Несмышленыш, а в фаворе знатном, - подумал Демидов.
– Эх, Петр Алексеевич, кабы ты жил да ведал, каким бы помелом повымел эту пустую шушеру!"

Всю дорогу князь без умолку болтал о женщинах. Демидов сам в этом деле понимал толк, но бесстыдство юнца заставляло его недовольно морщиться.

"Чего, как сорока, стрекочет? Эка невидаль женки! Женки да женки, а где дела? А дел-то и нет... Их, жили - были, а померли - и вспомнить-то нечем!.."

В Ропше среди лип стоял небольшой окрашенный в зеленый цвет дворец. Перед ним - куртины, дорожки, посыпанные золотым песком. Перед крыльцом бил фонтан; на деревьях чуялось дыхание наступавшей осени. Ветер срывал с деревьев и устилал жухлым листом клумбы и дорожки. Хмурилось небо, и на высоких липах бесприютно каркали вороны.

Во дворце шло веселье. Государь, две сестры камергера и молоденькая тетка императора цесаревна Елизавета Петровна играли в жмурки. В обширном зале, несмотря на дневной час, горели люстры, бронзовые бра. Цесаревна Елизавета, одетая по-мужски, была отменно прекрасна.

Царь раскрыл объятия и кинулся навстречу камергеру:

– Ах, душа моя, как мы тут без тебя соскучились. А это кто изволит? Он уставился голубыми глазами на Демидова.

Акинфий Никитич растерялся.

"Господи, неужто это царь земли русской?
– с горечью подумал он.
– И хил и мал..."