Чтение онлайн

– Сегодня о деле не будем говорить, сейчас вы отдохнете.
– Демидов тяжело застучал костылем.

В горницу вошла черноглазая служанка, молча поклонилась.

– Отведи господина офицера в покой да накажи баню наладить: господин офицер с дороги!
– приказал хозяин.

Гость шевельнулся, но Демидов нетерпеливо стукнул костылем:

– Почтите нашу уральскую баню...

Молодка ласково смотрела на офицера. Хозяин прикрикнул:

– Аль не слышишь? Веди гостя в покои!

Служанка поклонилась гостю и раскрыла дверь.

В полутемном коридоре под каменными сводами гулко отдавались шаги.

В горнице, где поместили санкт-питербурхского гонца, было мрачновато; узкие высокие окна слабо пропускали свет, под сводами стоял полумрак. На стене в дубовой черной раме висел портрет Никиты Демидова-отца, - его признал гость по рассказам.

Офицер сбросил портупею, положил на скамью шпагу, снял мундир и заходил по горнице; широкие половицы из тяжелого дуба гулко отдавали шаги. Куда бы ни поворачивался гость, за ним зорко следили с портрета жгучие глаза Никиты Демидова. Офицеру казалось, что тот хитро улыбается в свою смоляную бороду.

Гостю стало не по себе; не снимая пыльных сапог, он бросился на широкий диван и закрыл глаза. Кожа на диване была прохладна и пахла легким тленом; от усталости слегка кружилась голова. После столицы, где в гостиных все было хрупко и блестело, здесь давили массивность и темные цвета: дуб, камень, железо...

Спал и не спал гость; не слышал, как открылась тяжелая дверь и кто-то вошел.

– А вы и не поели?
– Голос был тепел, приятен; офицер открыл глаза; перед ним стояла черноглазая молодка; у нее смуглое лицо и густые черные брови.
– Надо поесть, - повторила она, - чать, устали?

Гость быстро вскочил, потянулся и улыбнулся молодке, сверкнули белые зубы. Молодка зарделась.

– Умыться бы!
– попросил гость.

Она проворно приволокла медный таз, наполненный холодной водой; офицер умылся; стало легко и приятно.

Служанка сытно накормила гостя, взбила пуховую постель и отошла к двери. Она стояла, потупив глаза и нервно теребя края передника, чего-то выжидала...

– Ты что?
– Гость поднял на нее голубые глаза и улыбнулся. Она была стройна, крепка.
– Сколько тебе годов?
– спросил он.

– Осьмнадцать. Не будет ли каких повелений?
– Девка густо покраснела.

– Никаких. Я буду спать, можешь идти.
– Офицер глянул на портрет. Ему показалось, что Демидов насмешливо улыбнулся.

Молодка, отступая спиной, взялась за дверное кольцо. Тяжелая дверь с певучим скрипом полуоткрылась, и девушка скрылась.

В окна заползали сумерки. Офицер поразился: на высокой башне куранты играли приятную мелодию.

Засыпая, он вспоминал то насмешливые, жгучие глаза портрета, то лукавые - молодки...

"Живут сюзеренами. Дам не видно, зато холопки".

Он повернулся, приятная теплота и усталость охватили молодое, здоровое тело.

Демидовские монетчики в подземелье невьянской башни спали тяжелым сном. Томили духота, мерзкие испарения; многие, гремя кандальем, бредили. На обрубке в каганце слабо светился огонек, по углам колебались густые тени. От духоты томила жажда, бородатые кандальники часто вскакивали, шатаясь и скребясь, шли к бадье, жадно пили тухлую воду. Напившись, валились на землю, храпели.

Старик монетчик с седой бородой не спал; в малом коробе поблескивали серебряные рублевки. Кабальный, расчесывая до крови закоростевшее тело, не отрывал от серебра глаз.

"В муках рождаем тебя.
– Он звякнул цепью, поджал под себя по-татарски ноги, продолжал думать: - А сколь мук на свете от серебра? Пошто так? Зачем Демид упрятал нас, и всю жизнь чекань деньгу?"

Чеканщик приложил ухо к камню: слышалось, куранты играли мелодию. Рядом по бородатому лицу сонного мужика, - он лежал, разметав ноги и руки, ползали мухи. Мастерко уныло допытывался: "Отколь мухи? Человек дохнет, а муха, ничтожная тварь, живет..."

Он смахнул муху; она покружилась и уселась на черный свод.

Старик бережно снял ошейник, цепи уложил рядом, - тайком подпилил их старик и при шагах дозорных снова надевал. Размялся; сухой и легкий, он заходил по тайнику. По стенам колебалась его уродливая тень...

Следя за полетом мухи, монетчик сумрачно поглядел вверх. Там темнел узкий лаз, крытый решеткой...

Старик вздохнул, перешагнул через сонное тело.

– Крепок человек!
– залюбовался спящим старик.
– А кабален. Демидовская ржа изъест всю крепость. Эх-х...

Литейщик подошел к дубовой двери, приложил ухо. Где-то далеко в подземелье глухо пели кабальные.

– Господи, - перекрестился старик, - наши поют, правоверцы... Почему так много народу набрело?

В углу, в запечье, где было тепло, поднялся лохматый кандальник, на черном от сажи лице блестели белки:

– Ты что не спишь? Колобродишь?

В эту минуту по каменным ступеням башни загремели шаги. Мастер быстро, как мышь, юркнул к печи, надел ошейник, присмирел. В замке со звоном повернулся ключ.

– Идут! Пошто в полунощь идут?
– удивился монетчик.

Дверь тяжело, медленно подалась во тьму; в узком коридоре с фонарем в руке стоял Щука, за ним пять дозорных.

– Спят, чертушки, - поморщился Щука.
– Ну и дух! Ух, варнаки!

У двери остались двое дозорных, в руках - пищали. Щука шагнул вперед, за ним - трое. Натруженные монетчики не шелохнулись, храпели. Старик поднял голову, глаза злы:

– Пошто в полунощь прибрели, дня для расправы нет?

Щука насупился:

– Ты, старый пес, греховодник, покажи, где рублевки и серебро в слитках?

Литейщик поднялся, прошел вдоль печи. Сам лохматый, тело тощее, торчали ребра.

"Как пес лютый", - подумал Щука и сказал:

– Хозяину серебро понадобилось, чуешь?

Старик удивился:

– А зачем слитки?

– Пир хозяин задает, людей дивить будет.
– Щука подошел к кошелке; в ней поблескивали рубли.

Мастерко огрызнулся:

– То вороны на падаль летят.

Щука взял кошелку за поручни: грузна.