Чтение онлайн

Рассмотрим подробнее деятельность одного из таких органов — Службы здравоохранения во Флоренции — во время чумы 1656 г., которая свирепствовала в Неаполитанском королевстве, Риме и Лигурии, но обошла стороной Тоскану. Воспоминания о чуме 1630 г. были еще очень свежи, и естественно, что ответственные за здравоохранение лица пристально и с беспокойством следили за продвижением эпидемии. Посмотрим, как развивались события.

Пятого апреля Совет Лукки уведомляет Флоренцию о том, что от Совета Генуи получено предупреждение: в Кальяри зафиксированы случаи чумы. Из Лукки сообщают, что сообщение с Сардинией через порт Виареджо прервано, и предлагают Флоренции присоединиться к запрету. 6 мая флорентийский наблюдатель в Неаполе предупреждает, что имели место подозрительные случаи, хотя власти закрывают на них глаза, не предпринимая никаких, даже самых слабых мер: неаполитанцы, замечает флорентинец с иронией, предпочитают полагаться на милосердие Пречистой Девы Помпейской и святого Януария. 20 мая Папское государство прерывает сообщение с Неаполем и сообщает об этом во Флоренцию. С 23 мая Флоренция запрещает какой бы то ни было обмен с Пьомбино и Порто-Эрколе, анклавами Неаполитанского королевства в Тоскане, и предлагает местным властям проверять всех, кто прибывает из Мареммы. 25 мая Служба здравоохранения, получив санкцию великого герцога, публикует указ об ограничении торговых и прочих связей с Неаполитанским королевством и посылает его копии в Лукку, Венецию, Милан, Верону, Модену, Парму, Болонью, Анкону, Кремону, Мантую и Феррару. В тот же день назначается целый ряд мер: карантин для судов, прибывающих из Неаполя; введение санитарных свидетельств; создание в главных городах (Пизе, Сиене, Ливорно и Вольтерре) депутаций, призванных следить за исполнением принятых постановлений; отсылка товаров, прибывших из Неаполя и задержанных на таможне, в лазарет Сан-Марко-Веккьо. 27 мая Генуя прекращает сношения с Неаполем (напрасно: зараза уже проникла в город) и ставит об этом в известность Флоренцию; в тот же день Якопо Феличини из Мессины (33 года, среднего роста, волосы каштановые) получил от магистратуры Пизы, города, по милости Божьей свободного от чумы, разрешение отправиться во Флоренцию (санитарное свидетельство сохранилось). Между 27 и 29 мая Генуя и Флоренция обмениваются сообщениями о подозрительных случаях заражения в Чивитавеккье, портовом городе Папского государства; 29 мая с Чивитавеккьей прекращают сношения Флоренция и даже Рим. К 1 июня относится циркуляр с подробными распоряжениями 49 городам Великого герцогства Тосканы. 6 июня Флоренция информирует Милан о том, что все товары, поступающие из Германии и Фландрии (где есть подозрения на чуму), будут подвергнуты дополнительному карантину во Флоренции, даже если они и проходили карантин в Милане или Вероне. 10–17 июня растут подозрения по поводу обстановки в Риме; 18 июня прекращаются сношения с Римом, а через несколько дней — с Генуей.

Из этой сжатой хроники явствуют два направления деятельности органа здравоохранения. С одной стороны, это эпидемиологические наблюдения в межгосударственном масштабе и быстрый, непрерывный обмен информацией. Другие магистратуры незамедлительно ставятся в известность относительно выработанных решений. С другой стороны, принимаются внутренние меры: координация действий по предотвращению заражения и подавлению его очагов, контроль над перемещением людей и товаров, санитарные свидетельства, лазареты, карантины для судов, создание органов на местах для претворения в жизнь разработанных директив.

И Флоренция, и вся Италия не являются исключением. Требование патентов на морские перевозки, где указываются пункты отправления и назначения (они «чистые», если судно идет из области, свободной от заражения, и «грязные» в противном случае), распространяется во второй половине XVI в. по всей Западной Европе, так же как и санитарные свидетельства. Санитарный кордон окружает Париж, дабы оградить его от чумы 1688 г. Санитарные кордоны устанавливаются более или менее своевременно, дабы ограничить чуму в Пруссии в 1709–1710 гг., в Провансе и Лангедоке в 1720–1721 гг., в Мессине в 1743 г. То, что в Шотландии карантин соблюдался строже, чем в Англии, считается причиной более раннего исчезновения там чумы. Островное положение Англии могло бы послужить прекрасной защитой, но карантинные меры, к которым прибегали английские власти, были нерегулярными и неадекватными вплоть до 1640 г. Если в Барселоне патент запрашивается для всех судов начиная с 1558 г., то русские станут требовать его в своих портах только в 1665 г., в связи с чумой, поразившей в это время Лондон.

Я перечислил здесь лишь меры, направленные на то, чтобы перекрыть пути заражению посредством ограничений на перемещения товаров и людей, и совсем не коснулся многих других предосторожностей, направленных — зачастую, по правде говоря, тщетно — на то, чтобы остановить ход эпидемий, как-то: закрытие домов больных, изоляция их семей, помещение и больных, и людей с подозрением на чуму в лазареты. Однако, судя по всему, уход чумы из Европы происходит одновременно с внедрением вышеописанных мер. Разумеется, распоряжения, перекрывающие торговые пути, часто нарушались, поскольку купцы несли из-за них серьезные убытки; санитарные свидетельства требовались не везде, и кордоны оказывались проницаемыми; наконец, отнюдь не все больные поступали в лазареты. И тем не менее нельзя отрицать, что комплекс мер, предпринятых в XVII и XVIII вв., в целом способствовал защите западного пространства, дробя его и деля на отсеки в случае опасности, ставя заслоны движению людей и товаров, переносящих блох и зараженных крыс. Эти действия способствовали снижению риска эпидемий и усилению позитивного влияния других факторов — появления Rattus norvegicus, отбора устойчивых к заражению крыс, некоторых улучшений личной и общественной гигиены и т. д., — что со временем и привело к исчезновению чумы. Естественно, такое объяснение можно полностью принять, лишь предположив, что вспышки чумы связаны с повторным внедрением инфекции извне через людей, грызунов или паразитов. Были, разумеется, зоны, где чума носила эндемический характер. Типичный случай — Лондон. Согласно Bills of Mortality, приведенным Граунтом, за период 1604–1666 гг. лишь три года (1629, 1633, 1635) не отмечалось ни одного смертного случая по причине чумы. Это — признак «сохранности» чумы среди крыс. Но Лондон был крупнейшим коммерческим центром, насчитывавшим сотни тысяч жителей; в других городах, не столь больших и густонаселенных, чума, скорее всего, не задерживалась, и последующие ее вспышки снова и снова вызывались занесением инфекции извне. Тот факт, что чума довольно долго не уходила из восточной части Европы, ближе расположенной к очагам инфекции и не способной осуществить защитные меры, то есть поставить санитарный кордон вдоль исключительно протяженной сухопутной границы — в то время как в Западной Европе основную проблему представляли перевозки морем, которые гораздо легче контролировать, — является лишним доказательством обоснованности вышеизложенной гипотезы.

Четвертая и последняя тема нашего разговора о чуме касается той дани, которую заплатил ей континент своим народонаселением. В течение трех веков чума была самой мощной преградой демографическому развитию Европы, и было бы весьма поучительным подсчитать, скольких человеческих жизней она стоила. Но точный подсчет невозможен: для большей части этого периода отсутствуют достоверные источники. Вспышки болезни не всегда должным образом фиксировались, особенно в сельской местности или на периферии: даже при наличии заслуживающих доверия источников причина смерти указывалась неверно, а потери раздувались за счет мигрантов, беженцев и т. д. Таким образом, у демографа есть тысяча причин отказаться отвечать на простой вопрос: сколько человеческих жизней унесла чума?

Впрочем, чтобы дать приблизительный ответ на этот вопрос, данных у нас достаточно. Решающую роль в оценке потерь играет значительный разрыв в численности европейского народонаселения между максимумом, достигнутым в конце XIII — начале XIV в., и минимумом, пришедшимся на XV в. То, что основной причиной снижения численности населения были накатывавшие одна за другой волны чумы, признается почти всеми учеными, за редкими исключениями. Оценки, представленные на рисунке 1.1, демонстрируют убыль европейского населения между 1300 и 1450 гг. примерно на одну треть, с пиками в 60 % для стран Северной Европы. Доказательства демографических потерь, часто, правда, ограниченные чисто локальными подсчетами, обильны и неопровержимы. Приведем лишь несколько примеров: четыре участка сельской местности Тосканы показывают между четвертым десятилетием XIV в. и третьим десятилетием XV в. демографические потери в пределах от 47 до 80 % населения; аналогичные результаты имеются и для других участков края; во Франции исследования указывают на демографические потери в таких разных регионах, как Прованс, Дофине., Нормандия и Иль-де-Франс, между временем до чумы и третьей четвертью XV в. в пределах от 57 до 80 % населения. В Англии существуют расхождения в оценках численности населения до чумы (они колеблются от 3,7 до 6,2 млн чел.), но не в оценках минимума, от 2 до 2,5 млн чел., пришедшегося на вторую половину XV в.; другие косвенные данные, основанные на изучении завещаний, указывают на недостаточное для простого замещения поколений воспроизводство, имевшее место на протяжении почти всего столетия, в результате чего численность населения снизилась почти на 60 %. В Норвегии численность населения в 350 тыс. жителей, достигнутая к 1300 г., снизилась до 125 тыс. жителей между 1450 и 1500 гг. В целом Европе понадобилось два века, чтобы вернуться к уровню заселенности 1348 г.

Поищем более убедительные доказательства опять же в Тоскане (рис. 4.2), где для некоторых населенных пунктов (Флоренция, Сиена, Ареццо, Сансеполькро) имеются записи смертей по годам, демонстрирующие высочайшие пики смертности в годы, отмеченные эпидемиями чумы: 1348, 1363, 1374, 1383, 1390, 1400 гг. и т. д. Итак, в период с 1340 по 1450 г. кризисы (определяемые увеличением числа смертных случаев в три или более раза по отношению к обычному количеству смертей) повторяются в среднем раз в девять лет. Распределив эти кризисы по интенсивности, получим увеличение числа смертных случаев в шесть раз по сравнению с обычным количеством смертей. Остановимся на этой цифре и произведем простые арифметические действия: увеличение в 6 раз — предполагая, что нормальная смертность составляет 3 % в год, — означает потерю в 18 % за счет смертей, а предположив, что и рождаемость будет составлять 3 %, чистую потерю в 15 %; приняв также, что за девять лет, следующих за кризисом, восстанавливается 10 % утраченного населения (а это предполагает естественный годовой прирост около 1 %, довольно высокий для традиционного типа воспроизводства), то чистые потери за девять лет составят 5 % населения. Если просчитать динамику за весь век, чистые потери составят 43 %, что соотносится с оценками убыли европейского народонаселения в позднее Средневековье между максимумом и минимумом его численности.

Источник: Del Panta L., Le epidemie nella storia demografica italiana, Loescher, Torino, 1980.

Имеются общие данные о потерях от чумы в XVII в. Бирабен подсчитал, что число умерших от чумы во время четырех эпидемических циклов, поразивших Францию (в ее теперешних границах) между 1600 и 1670 гг. и охвативших территории разной протяженности, колеблется от 2,2 до 3,4 млн чел., не считая 44 млн умерших по иным причинам. Таким образом, чума «добавила» от 5 до 8 % к общему «ожидаемому» числу умерших. Сама по себе эта цифра может показаться относительно скромной для столь опустошительного поветрия, но это всего лишь иллюзия. Если признать, что французское население в отсутствие чумы могло бы прирастать на 3 ‰ в год за означенные семьдесят лет (между 1550 и 1750 гг. прирост составлял около 1 ‰), получается, что чума пожрала почти весь (90 %) естественный прирост по «высокой» оценке Бирабена, или половину его по «низкой» оценке. Тормозящее воздействие чумы очевидно.

Для Неаполитанского королевства (без Сицилии) опустошения, произведенные в 1656 г., составили 900 тыс. умерших, при численности населения около 4,5 млн чел. Более обстоятельны подсчеты, сделанные Чиполлой для Центральной и Северной Италии, где чума свирепствовала в 1630–1631 гг.: потери от болезни составили 1,1 млн чел. при населении в 4 млн. Если предположить, что в последующий период население может восстанавливаться с постоянными темпами прироста 1 % в год (отметим, что такие темпы прироста никогда не поддерживались долгое время в Западной Европе, даже в Англии в благоприятную Елизаветинскую эпоху), простой арифметический подсчет покажет, что уровень населения, имевшийся до чумы, может быть достигнут через 32 года, или через 64 года, если мы примем более реалистичную скорость восстановления в 5 ‰.

Вышеприведенные оценки относятся к крупным территориальным единицам. Более точные данные — настоящая статистика смертных случаев от чумы — доступны по отдельным городам начиная с XVI в. Приведем несколько примеров, от более близкого времени к более отдаленному: в Москве в 1771–1772 гг. было зафиксировано более 50 тыс. смертей, т. е. около 20 % населения; в 1720–1721 гг. чума уничтожила половину населения Марселя и Экса и около четверти населения Тулона; Великая чума в Лондоне 1665 г. — которая была не самой сильной — унесла 69 тыс. жизней, около одной шестой населения, в то время как предыдущие крупные вспышки (1625, 1603, 1593, 1563 гг.) уничтожали в среднем по одной пятой населения города. Вернувшись к более близким временам, вспомним, что итальянские города за два последних цикла чумы, 1630–1631 и 1656–1657 гг., теряли в среднем по 36 % населения; Аугсбург, пораженный дважды за короткое время, в 1627–1628 и в 1632–1635 гг., потерял от 21 до 30 % населения; а пять крупнейших эпидемий, от которых в XVI–XVII вв. пострадала Барселона, стоили ей от 12 % (1507 г.) до 45 % (1653 г.) населения. Этот список, демонстрирующий сокрушительные потери, нанесенные чумой городам, можно продолжить. В Лондоне, который постепенно становится крупнейшим городом Европы, смертные случаи от чумы, подсчитанные в Bills of Mortality и приведенные Джоном Граунтом, достигают 150 204, то есть 21 % от 714 543 умерших за период с 1604 по 1665 г. Разумеется, эпидемии в городах не обязательно повторялись с такой частотой, как в Лондоне; верно, однако, и то, что практически не существовало городов, которые бы на протяжении столетия миновала чума, и что при отсутствии иммиграции требовались десятилетия, чтобы пополнить нанесенные ею опустошения.

А что творилось в деревнях и в изолированных регионах? По этому поводу выдвинуты две противоположные гипотезы. Первая основывается на общем положении, гласящем, что чума, как и другие заразные болезни, с большей легкостью распространяется в густонаселенных областях, особенно если вспышка вызвана новым заражением извне. Естественно, что кроме плотности населения (она несомненно важна в случае легочной чумы, передаваемой от человека к человеку) следует учитывать не обязательно соотнесенную с ней численность популяций крыс и паразитов. Вторая гипотеза заключается в том, что именно в городах (вспомним Лондон), где чума являлась эндемической, поскольку крысы были ее постоянными носителями, их сопротивляемость резко повысилась в результате отбора, и наконец появилась популяция крыс, которые, будучи бациллоносителями, не погибали, а значит, не вынуждали блох переходить на человека, что приводило к хорошо известным последствиям. В сельской местности такой отбор не мог иметь места, крысы оставались уязвимыми для чумы, обычно поступавшей из городов, и с легкостью передавали ее людям. Пусть специалисты оценят по достоинству эти две гипотезы, не обязательно отрицающие одна другую, и их научную ценность. Но история чумы не предоставляет решающих доказательств в пользу разной степени заражения в городах и в сельской местности. Если для чумы в Провансе и Лангедоке в 1720–1721 гг. можно вывести обратную связь смертности с численностью населенных пунктов, то малонаселенной Норвегии — где самыми крупными населенными пунктами были деревни — чума нанесла больше вреда, чем другим, более урбанизированным странам. В первый век чумного поветрия в Европе потери, понесенные сельской местностью — выразившиеся в уменьшении количества очагов и в исчезновении деревень, — были таковы, что гипотеза о более тяжелом положении в городах кажется малообоснованной. Во всяком случае, массовые потери населения на всем континенте, где менее одного человека из десяти жили в сколько-нибудь значительном населенном пункте, большей частью обусловлены уничтожением сельского населения.