Чтение онлайн

Источник: Lucassen J., Migrant Labour in Europe 1600–1900: The Drift to the North, Croom Helm, London, 1987.

Именно безвозвратные миграции наиболее сильно влияют на функционирование демографической системы. Европа Нового времени отнюдь не является неподвижным обществом. Немецкая эмиграция не прекращается с окончанием Средних веков, но продолжается, как мы уже видели, с переменным успехом. Другие межнациональные движения представляли собой процессы осмоса между соседними областями, как, например, иммиграция, проходившая с конца XV по первую треть XVII в. с юга Франции в Арагон и Валенсию, но более всего в Каталонию: подсчитано, что во второй половине XVI в. один житель Каталонии из пяти был рожден за границей. Или вспомним эмиграцию галисийцев в Португалию, албанцев в адриатическую Италию, швейцарцев, после Тридцатилетней войны, — в Эльзас, Пфальц и южную Германию. Или, ближе к северу, — иммиграцию из Германии, Фландрии, Норвегии в Голландию, или из Шотландии в Ирландию и Англию. Эти движения обусловливались заметной разницей в экономике, им благоприятствовало отсутствие политических и юридических преград, их притягивали лакуны, пустоты, образовавшиеся в результате войн и периодов высокой смертности. К этим движениям, вызванным механизмами, которые мы бы сейчас определили как рыночные, присоединяются движения, обусловленные политическими факторами, главным образом религиозной нетерпимостью. Пустоты, образовавшиеся в результате изгнания евреев и особенно морисков, привели к тяжелейшим последствиям для общественных и производственных связей на Пиренейском полуострове. Мало того: это оказало огромное влияние на демографическую обстановку, поскольку изгнание евреев в 1492 г. коснулось более 90 тыс. чел., а изгнание морисков — которые в своем большинстве происходили от коренных жителей, принявших ислам, и в этническом (но не в культурном) плане ничем не отличались от испанского населения, — затронуло около 310 тыс. чел. в 1609 и 1610 гг., что равнялось примерно 5 % всего населения, но соответствовало 1 жителю из 8 в Мурсии, 1 из 5 в Арагоне, 1 из 4 в Валенсии. Эмиграция гугенотов после отмены Нантского эдикта — порядка 140–160 тыс. чел. в 1685–1690 гг. — на население Франции, которое в ту эпоху почти вчетверо превышало население Испании, оказала не такое сильное воздействие. С точностью подсчитать количество мигрантов по религиозным соображениям, передвигавшихся по континенту в Новое время, довольно трудно.

Нельзя, наконец, пренебрегать миграциями за пределы европейского континента, в обширные империи, созданные в Азии и особенно в Америке. Данные в основном гипотетические, но не является гипотезой то, что в конце XVIII в. Северная Америка насчитывала около 4,5 млн жителей европейского происхождения и немногим меньше, 4 млн чел., — Южная. Это заселение, в основном осуществленное силами британских и испано-португальских иммигрантов, с менее значительным участием голландцев, немцев и французов, кажется скромным по сравнению с физическими пропорциями континента, но оно не столь уж и мало, если взглянуть на дело с другой стороны: европейцы составляли около трети населения самого континента и порядка 6 % населения Европы без учета России (рис. 5.5).

Сотни тысяч европейских эмигрантов, особенно в XVII и XVIII вв., покидали родные края, и их разросшееся потомство внесло свой вклад в демографическую экспансию последующих веков. Относительно Испании указывается цифра 440 тыс. эмигрантов до 1650 г., в среднем 3 тыс. чел. в год, хотя некоторые с большой долей определенности повышают ее до 5 тыс. чел. Если учесть, что подавляющее их большинство происходило из Кастильской короны (чуть более одной трети из Андалусии, столько же из Кастилии и Леона, около одной шестой из Эстремадуры), в которой к концу XVI в. насчитывалось чуть более 5,5 млн жителей, поток отъезжающих величиной почти 1 ‰ в год не может пройти бесследно для населения с традиционным типом воспроизводства, о слабом потенциале роста которого мы говорили неоднократно. Из соседней Португалии эмиграция была еще более интенсивной — 4 тыс. отъездов в год в течение XVI–XVII вв.; в XVIII в. это число выросло до 9 тыс. в год в связи с открытием в Бразилии месторождений полезных ископаемых. Речь идет о потоке, составлявшем 2–4 ‰ в год и происходившем из северных областей, Миньо и Бейры, где убыль населения компенсировалась иммиграцией из Галисии.

Такими же масштабами проходила эмиграция с Британских островов, тоже преимущественно в Америку: она оценивается в 378 тыс. чел. в период с 1630 по 1700 г. Для английского населения баланс миграции — по всем направлениям — составлял в период с середины XVI до конца XVII в. примерно 1–1,5 ‰ в год, тяготея к убыванию во времени и достигая максимального значения в середине XVII в. Это вызвало, по оценкам Ригли и Скофилда, отрицательный баланс, составляющий 270 тыс. чел. в 1541–1599 гг., 713 тыс. чел. в XVII в. и 517 тыс. чел. в XVIII в. Голландия тоже внесла свой вклад в потоки миграции за пределы Европы: за XVII–XVIII вв. чистая эмиграция из этой страны составила около четверти миллиона человек, преимущественно в Азию, в меньшей степени в Латинскую Америку и на Карибские острова (15 тыс. чел.), а также в Соединенные Штаты (10 тыс. чел.). Но в Голландии потоки иммиграции из соседних стран намного превышали эмиграцию, отчего чистый баланс на протяжении двух веков был весьма положительным.

Из великих колониальных империй только Франция оказалась скупа на эмигрантов. Довольно скромным был поток переселенцев в Канаду, едва составивший 27 тыс. чел. в период с 1600 по 1730 г. — цифра весьма незначительная для страны, население которой в конце XVII в. в четыре-пять раз превышало население Англии и в три раза — Испании. Ненамного более значительными были и потоки переселенцев на Антильские острова. Причины того, что население Франции, в отличие от гораздо более мобильного населения других колониальных держав, столь неохотно прибегало к миграционному выбору — при этом испытывая сильное мальтузианское давление, — остаются загадкой. Возможно, их следует усматривать, как считает Дюпакье, в большом количестве мелких собственников, привязанных к земле, хотя это объяснение работает не во всех контекстах. Среди неколониальных держав эмиграция в Америку была довольно значительной из Германии, с потерями, колеблющимися между 125 и 200 тыс. чел. в течение XVIII в., что гораздо меньше оттока в другие европейские страны, особенно в Венгрию.

Эмиграция за океан, в целом весьма скромная, предваряет великое переселение XIX в., способствует колоссальному расширению европейского пространства по ту сторону Атлантики и приводит к значительным демографическим последствиям в долгосрочной перспективе. В восточной части европейского континента заселение юга Российской империи (Новороссия) и укрепление южной границы (см. гл. 2) открывает путь для переселения за Урал, которое приобретет массовый характер век спустя.

Подведем итоги. Будучи в основном привязанными к земле, европейские народы не являются совершенно неподвижными. Мало того, их мобильность не ограничивается мелкими, локальными перемещениями на короткие расстояния. Существуют зоны, где требуются рабочие руки, и туда периодически направляются сотни тысяч человек; развивается взаимообмен между государствами, особенно в близлежащих областях; идет процесс урбанизации, привлекающий людей не только из окрестных, но и из отдаленных регионов, компенсирующий нехватку населения в городах и поддерживающий их рост. Наконец, наблюдается миграция за пределы континента: главным образом в XVII в., она охватила несколько миллионов жителей великих колониальных держав. В целом эти движения представляют собой важный компонент демографических систем, присущих традиционному типу воспроизводства, — в некоторых случаях на национальном уровне, но чаще всего на уровне региональных комплексов и почти всегда на уровне малых поселений.

Для народонаселения Европы Новое время было началом демографического перехода от традиционного (расширенного) к современному (суженному) типу воспроизводства, осуществлявшегося за счет реализации различных систем. Эти системы обладают известной гибкостью: например, компенсируют убытки, причиненные кризисами, и способны противостоять временным потрясениям, но и они также подвластны переменам. Воздействие мальтузианского механизма очевидно во многих частях Европы: для Англии Ригли и Скофилд показали прямую связь между циклическими изменениями реальной заработной платы и вариациями воспроизводства: при повышении уровня жизни увеличивалось также и воспроизводство и усиливался демографический рост; обратная картина наблюдалась, если реальная заработная плата падала. Эти отношения были следствием связи между брачностью и изменением уровня жизни (измеренного реальной заработной платой), которая отражалась на количестве рождений. В общем и целом, английское народонаселение оказалось способно модифицировать собственное развитие в соответствии с экономическими факторами, предварительно ограничивая брачность, вместо того чтобы допустить катастрофическое увеличение смертности.

Другие системы при традиционном типе воспроизводства также изменяли структуру, но скудость источников и трудности их исследования не позволяют произвести точную реконструкцию демографических явлений и выявить особенности изменения систем. Почти полвека назад Коннелл исследовал пример Ирландии, и результаты его анализа выдержали последующие проверки. Тезис Коннелла состоит в том, что «естественной» склонности ирландцев к раннему браку препятствовали трудности в приобретении земли, необходимой для создания и обеспечения семьи. Это препятствие было устранено во второй половине XVIII в. благодаря целому ряду комплексных причин, одна из которых — широкое распространение картофеля. В конечном итоге, обстоятельства позволили расширить площади обрабатываемой земли и поделить участки; как следствие, возросла брачность, которая, в сочетании с высокой естественной рождаемостью и не чрезмерной смертностью, привела к увеличению темпов прироста населения. По оценкам Коннелла, население выросло с 2,2 млн чел. в 1687 г. до 3,2 млн чел. в 1754 г. при темпах, достаточно высоких для того времени — 0,6 % в год. В 1841 г., за четыре года до великого неурожая картофеля, который окончательно перевернул ирландскую систему, численность населения достигала 8,2 млн чел. (с уровнем прироста 1,1 %). Ученые, которые впоследствии исследовали демографию Ирландии, не оспаривают тот факт, что в XVIII в. имел место прирост (некоторые даже считают, что он был более значительным), но высказывают противоположные мнения по поводу демографических причин, так что тезис об увеличении брачности все еще требует доказательств. «В конце XVIII в., — пишет Коннелл, — все подталкивало ирландцев к ранним бракам: безнадежно нищенские условия жизни, непредсказуемый темперамент, малая привлекательность целибата и, не исключено, проповеди духовных лидеров». Мысль отсрочить брак, чтобы сколотить небольшой капитал и занять более прочное положение в обществе, — близкая широким слоям европейского населения, — никак не вязалась с нищенскими условиями сельской жизни на острове. Крупные землевладельцы были склонны держать арендаторов на грани выживания, не снижая арендную плату и препятствуя тем самым улучшению условий жизни. Брак стоил недорого: дом, чаще всего мало отличавшийся от лачуги, с самой простой меблировкой, можно было, прибегнув к помощи друзей и родственников, построить за несколько дней. Основной проблемой в среде арендаторов было наличие земли, на которой могла бы поселиться новая семья (за исключением тех случаев, когда земля наследовалась после смерти отца). Пока обзавестись землей было трудно, в брак вступать не торопились. Но во второй половине XVIII в. условия меняются. Распашка пастбищ и введение в сельскохозяйственный оборот новых земель (осушенных болот, горных склонов) в результате реформ, проводимых ирландским парламентом, устраняют это препятствие. Разделение и дробление земельных участков находит поддержку в еще одном новшестве — широком распространении картофеля как основной, часто единственной пищи ирландцев. Картофель обладает высокой урожайностью, что позволяло поделить участок, которого раньше едва хватало для одной семьи; кроме того, картофель достаточно питателен, если употреблять его в больших количествах (согласно Артуру Янгу, 8 фунтов, то есть 3,6 кг в день pro capite). Таким образом, наличие новых земель и дробление уже существующих участков, ставших более продуктивными благодаря выращиванию картофеля, делают возможным низкий возраст вступления в брак и высокую брачность ирландцев, и это, в сочетании с высокой естественной рождаемостью и нормальной для традиционного типа воспроизводства смертностью, приводит к высокому демографическому приросту в столетие, предшествующее Великому голоду.

Тезисы Коннелла предполагают, что демографическая система, сложившаяся в XVIII–XIX вв., явилась результатом изменений, произошедших в рамках традиционного типа воспроизводства; но такая система не могла поддерживаться долго, уже в третьем и четвертом десятилетии XIX в. возрастает эмиграция и увеличивается брачный возраст — но этого все же недостаточно, чтобы избежать Великого голода 1845–1846 гг. и его катастрофических последствий (см. гл. 6).

Противоположный пример представляет собой Голландия. В 1650 г. в ее современных границах проживало 1,9 млн чел., почти вдвое больше, чем в 1500 г., но в следующие полтора века происходит стагнация населения, и к концу XVIII в. оно достигает 2,1 млн чел. Причины стагнации хорошо объяснены Де Врисом и Ван дер Вудом — они заключаются в сложном равновесии, которое устанавливается между многочисленным городским населением, где, однако, смертность превышает рождаемость; мощной иммиграцией из сельских областей и из других стран, которая компенсирует естественный дефицит и питает прирост; востребованностью человеческих ресурсов, которые должны поддерживать коммерцию и развивать колонии на Востоке, а также, во вторую очередь, в Америке. Все это приводит к модификациям брачного рынка, исходя из которых повышается брачный возраст. В XVII–XVIII вв. в голландских городах, как и во всей Европе, смертность превышала рождаемость; кроме того, многие горожане, оставившие родные места и уплывшие на судах Ост-Индской компании, не вернулись. Де Врис и Ван дер Вуд считают, что в целом за два века города должны были покрыть дефицит примерно в 1 млн чел., и этому в равных долях способствовала внешняя и внутренняя иммиграция. На протяжении большей части XVII в. внешняя иммиграция происходила из Скандинавии и с немецкого побережья Северного моря, и в основном это были люди, занимавшиеся морским промыслом. Но к концу XVII в. поток поредел, и его сменила иммиграция из немецкой сельской местности, граничащей с Голландией, причем иммиграция эта была преимущественно женской. Море поглощало мужчин, города поглощали женщин, что привело к избытку невест и увеличению брачного возраста (для девушек Амстердама он возрос с 24,5 лет в 1626–1627 гг. до 27,8 в 1776–1777 гг.) и уменьшению рождаемости. «На протяжении почти двух веков в Голландии существовал рынок труда международного значения, что наложило глубокий отпечаток на население, особенно городское. Демографическое поведение в Голландии этого периода можно объяснить только в контексте миграционных движений, необходимых для поддержания экономики, вышедшей за национальные пределы».

Ирландия и Голландия — два примера изменения системы в ответ на модификации социально-экономического контекста; будь у нас больше данных, мы могли бы более обстоятельно рассмотреть ситуации, пока еще не проясненные. В Испании в XVII — первой половине XVIII в. население внутренних областей и юга отличается по поведению от жителей атлантического и средиземноморского побережий; в Италии в 1690–1770 гг. рождаемость на севере ниже, чем где бы то ни было еще. Разная динамика, разные уровни — результат меняющихся систем — обнаруживаются и в других частях Европы.

Тем временем в XVIII в. вызревают условия, которые в следующем столетии приведут к началу великого, необратимого перехода европейских систем к режиму низкой рождаемости и смертности и высокой мобильности, характерному для современной эпохи. Что касается продолжительности жизни, то европейский мир, особенно в западной, не периферийной его части, начал освобождаться из-под власти непредсказуемых, нерегулярных, суровых кризисов, сдерживавших прирост населения. Этому способствовал уход чумы и, возможно, ослабление воздействия других заболеваний, не говоря уже об росте промышленного производства и образовании свободного рынка. Мы еще не наблюдаем резкого снижения смертности, но вместе с тем уменьшается зависимость продолжительности жизни от чрезвычайных обстоятельств. Что касается воспроизводства, то обозначились обширные районы низкой брачности, и это свидетельствует о сознательном стремлении ввести репродуктивную динамику в какие-то рамки, предшествующем добровольному контролю над рождениями, который установится в следующем столетии. Наконец, сеть городов становится плотнее и устойчивее, расширяются миграционные системы, а заокеанские колонии, добиваясь независимости, готовятся принять новые волны иммигрантов.