Чтение онлайн

К нему тогда кинулись гвардейцы, чтобы помочь. Они переживали, что ранение угрожает жизни того, кого они любили, как простые воины. Их даже не смутило, что из разорванной щеки выглядывают острые зубы. Но граф лишь спокойно отмахнулся, помощи не принял – только отослал их на поиски Жака. Они вступили в лес, как страшащиеся темноты дети. Филипп слушал их шаги, слушал и слушал, пока, наконец, убедившись, что они возвращаются с телом ребенка, не сел у костра… Он казался внешне спокойным, но сел он по-старчески устало, будто доконало его это все. И, вправив со стоном себе плечо, он принялся вытаскивать из щеки дрожащими руками щепки, отчего кровь заструилась по его гамбезону, штанам.

Никто из солров не мог уснуть до утра. Все боялись. Несчастного пажа Жака, прозванного ласково Жучком за любовь грызть орешки быстро и с треском, как трещат крыльями жуки, похоронили в корнях елей.

* * *

Утром гвардейцы выдвинулись в путь. С того момента они заметили, что их хозяин очень переменился – всего-то за одну ночь. Если и до этого он был осторожен, но все-таки позволял себе и разговоры у костра, и принимал шутки, и всячески поддерживал своих воинов, то после открытого появления врага он отделился ото всех. Взгляд его сделался ледяным. Пронзительные синие глаза разглядывали каждого, не веря уже никому. Он подолгу молчал, даже когда его спрашивали о чем-то, подходя, а его напряженная одеревеневшая рука всегда лежала у сердца, где он хранил и свою жизнь, и свою смерть. Ночами напролет граф сидел вплотную к костру, готовый в ответ на нападение сдержать клятву и сжечь письмо. А если не сжечь, так разорвать или утопить в растаявших снегах, что обратились бегущими ручьями.

Между тем, его нельзя было назвать сумасшедшим – хоть и доводил он себя до безумия, но то было безумие вынужденное и оправданное. Странные дела происходили вокруг отряда, пока он двигался в Йефасу. В один из дней мимо них проскакал самого непритязательного вида гонец, который под видом хромоты лошади попросил отдыха у костра, однако был изгнан Филиппом. Когда гонец воспротивился, то солрам был тут же дан жесткий приказ умертвить его – и только тогда непрошеный гость спешно удалился пешком, бросив и лошадь, и пожитки, и устремляя слишком долгие взгляды на протянутую к огню руку со свернутой картой. Может взгляды и были лишены подозрительности, а может и гонец был самым обычным человеком, удивленным столь нерадушному приему, но таких сомнительных встреч на их пути случилось много.

Каждая такая встреча отзывалась в мыслях графа напряженным вопросом – а не Гаар ли это затаился, готовый подойти как можно ближе, чтобы мгновенно убить своего врага?

А в одну из ночей поднялся сильный туман, окутавший холм у реки, где расположились бивуаком гвардейцы. Тогда граф сосредоточенно вслушивался в окрестности, пока не почувствовал в своих пальцах слабость. Но слабость эта нарастала очень медленно и незаметно, слипая очи. Тогда рука его почти безвольно опустилась, а пламя костра, подле которого он сидел, поблекло, затухая, но тут в его ноги вдруг упала сова. Упала странно… будто уснула в полете… Филипп тогда резко разогнулся, обозрел все вокруг, видя, что все гвардейцы спят мертвым сном – и сделал решительный шаг к огню. Прыгнувшая на бумагу искра охватила карту, готовая разгореться в жадное пламя, но подул ветер – и странный туман стал на глазах редеть, пока не рассеялся.

Уже поутру оказалось, что несколько гвардейцев так и не очнулись, уснув беспробудным сном.

Но после того, как краешек карты слегка подгорел – с того момента прекратились все странности, исчезнув без следа. Понял ли велисиал, что столкнулся со слишком решительным и настороженным врагом, к которому невозможно подкрасться незамеченным? Что перед ним тот, кто не собирается быть жертвой? Или то была попытка ослабить бдительность? Если Гаару и удалось подобраться к графу Тастемара в облике кого-нибудь, пусть даже он и ехал сейчас рядом с ним в личине одного из солров – ему не дали ни шанса. Однако какова цена этой изнуряющей борьбы? В моменты, когда напряженный ум, выискивающий опасность в каждой поселковой лающей собаке или проезжающем путнике, становился ясен, Филиппу казалось, что это одно из его последний сражений, которое будет последним независимо от исхода.

Йефаса

«Явись…» – трижды за время пути Филипп слышал призыв их главы, который обращался к нему и ко всем старейшинам. Подъезжая, граф оглядел Молчаливый замок, который гудел и шумел, будто живой. Впервые замок был полон, как во времена своего расцвета. Однако, как солнце ярко лучит в полдень, так порой оно ярко лучит и на закате.

К только что прибывшему гостю тут же заспешил семенящим шагом управитель Жедрусзек в своей алой мантии. Его левая рука покоилась под одеждой. Приблизившись, он замер в поклоне, правда, не таком вежливом, как прежде.

– Вам позволили явиться сюда вновь? – неуверенно спросил он.

Филипп окинул управителя ледяным взглядом, пытаясь разобраться, насмешка ли это над изгнанным старейшиной или незнание? Но взгляд Жедрусзека был настолько застращанным, к тому же и рука его, явно больная, покоилась под мантией, что граф понял – в том беспорядке, что сейчас творится, даже управитель не справляется со своими задачами.

– Позволили, – спокойно сказал он. – Подготовь комнату мне и слугам. И сообщи господину Форанциссу, что я прибыл с важными новостями.

– Хорошо. Скоро как раз намечался совет касаемо графини Лилле Адан, – заметил Жедрусзек после небольшой заминки.

– Горрон де Донталь уже прибыл? – увидев отрицательный взмах головы, граф продолжил. – Что-нибудь известно о его прибытии? Где он?

– Я не ведаю. Наш господин в последние дни… он сильно занят. Поэтому мы не рискуем нарушать его покой…

– Кто будет на совете?

– Точно не знаю… – поджал губы управитель.

– Если не знаешь, слуга, так скажи хотя бы, кого еще нет, – спросил граф как можно сдержаннее.

– Нет Марко Горнея, Синистари, а также Федерика Гордого и Намора из Рудников.

Филипп фон де Тастемара не ответил, но подумал, что, значит, остались лишь те, кто жил на крайнем Севере.

– Пойдемте со мной, – сообщил растерянно Жедрусзек. – Нужно найти других слуг, чтобы подготовить вам покои. Давно замок не был так полон… да, полон… так что и слуги, и конюхи сбиты с ног…

Жедрусзек печально вздохнул, поправил больную руку, которую ему повредил в вспышке ярости его же хозяин, и повел нежданного гостя по череде темных коридоров.

В замке было не протолкнуться. По пути Филиппу встречались те старейшины, с которыми он хорошо общался, и те, кто был едва знаком ему, и даже те, о имени которых приходилось лишь догадываться по внешнему виду. Здесь имелись старейшины совсем молодые, занятые пока лишь накоплением богатств. Они с любопытством глядели на осанистого графа Тастемара и тут же спешили дальше – будто каждая их минута стоила большого злата. Здесь были старейшины едва живые. Старики Винефред и Сигберт уже не имели ни носов, ни ушей, а на их черепах земляного цвета висели паклями пучки волос. Они и ходили, как звери, ковыляя и пригибаясь, одетые в одежды буквально ради приличия. И не обратили они на графа Тастемара ни единого взора, но не от презрения, как вещала когда-то Амелотта, а скорее от того, что мало что на этом свете их теперь интересовало. Наблюдая за их лицами, Филипп понимал, что, даже захоти они снова примкнуть к миру живых, мир живых уже не примет их.

Чуть позже его пригласили в прибранную комнату. Там, положив руку на грудь, где покоилась ценнейшая карта, граф принялся устало дожидаться встречи с Летэ. Он знал, что теперь его выслушают.

* * *

Спустя несколько дней

Старейшины собрались в пещере под замком: угрюмые, хранящие на лицах маску беспристрастия. В давние времена их было куда больше, и каменный стол, высеченный из гранита, еще носил память о тех пятидесяти, что держали в своих руках власть над Севером. Но сейчас их насчитывалось едва лишь двадцать пять… Да и владения их с каждым веком неумолимо сокращались, становясь все меньше и меньше. За одно предательство Мариэльд де Лилле Адан они потеряли четыре «дара», крупнейший феод – Ноэльское графство, а также тот денежный банковский ресурс, что позволял им нанимать и передвигать по карте своих владений войска, создавая из клана грозную силу. Пусть и старую, но силу.