Чтение онлайн

Одиночество, неустроенность, неприютность. Лора утешала себя: ее жизнь была такой, как у миллионов женщин. С Лилиной болезнью Лора пала духом — она даже жалела, почему не осталась в Нежине. Вышла бы замуж, неплохой был человек, любил Лильку. Потом она стряхивала с себя слабость, бодрилась надеждами: буду писать, что-нибудь примет газета, напечатают, вернусь к любимой работе. Но... не писалось. Героическое время, казалось ей, прошло, новую героику Лора еще не нащупала, в разборке руин ее не видела. А писать о трудной жизни и лишениях не умела: искренне была убеждена, что писать об этом не нужно, не имеет смысла.

Жила Лора приглушенно, пригашенно, на себя непохоже.

Первые послевоенные годы были очень скудны, всего не хватало. Отменили карточки, открылась продажа продуктов по коммерческим ценам, но недоставало денег, не было сил стоять в огромных очередях. А тут еще вернулись хозяева комнаты из эвакуации. Лору переселили в подвал — для Лили, при ее ревмокардите, это было гибельно. И Лора начала хлопотать о другой квартире, но везде получала отказ: “Спасибо, хоть такой угол имеете, с жилплощадью долго еще будет трудно”.

В одном из учреждений Лора встретила свою приятельницу со времен школы — Симу. Обе обрадовались — старых знакомых почти не осталось в Киеве. Сима позвала к себе: “Заходи в любой вечер”. Хотелось поговорить обо всех, кого разметала война. Лора после работы навещала Лилю в больнице, частенько заходила к Симе. Там и встретила она Семена Иосифовича, дальнего Симиного родственника, недавно вернувшегося в Киев, тоже к разбитому дому.

Он был фармацевт, фармаколог, всю войну работал в службе обеспечения госпиталей медикаментами и демобилизовался в сорок шестом в звании подполковника. Война разбила его семью: двадцатилетний сын погиб на фронте, жена умерла скоропостижно, когда пришло известие о смерти сына. Он остался вдвоем с дочерью, Лилиной ровесницей, на год старше.

Семену Иосифовичу дали неплохую жилплощадь — две комнаты в общей квартире.

Сима принялась устраивать жизнь двоих одиноких и сосватала их. Лора нравилась Семену Иосифовичу, она же не испытывала никаких чувств, но понимала: он порядочный, спокойный человек, тоже переживший потери и горе Он был ей симпатичен, и все. Главное, как считала Сима, не чувства, а то, что девочки, познакомившись, тотчас подружились. Софочка, старшая, принялась нежно опекать Лилю, та отвечала пылкой привязанностью. Девочки изголодались по настоящей дружбе. Софа уже четыре года жила без матери, а Лиле недоставало внимания и ласки.

Семен Иосифович знал Лориных родителей и, хоть с доктором Фогелем его связывали только дела, бывал в их доме и помнил Лорину мать.

Новый брак Лора не считала изменой Левке: скорее, он был браком по расчету. Ничего, что бы порочило ее, Лора не находила в этой перемене жизни. Жизнь необходимо было менять, сделать это велел хотя бы материнский долг: вытянуть Лилю из болезней она одна не могла.

Однако желание оправдывать себя и прощать доказывало, что новый брак не только разумный поступок, но все же отступление. Да, да, она опять сдавала свои принципы. Сознание этого вызывало почему-то раздражение против дочери. Если бы она была одна, жизнь ее сложилась бы иначе, и не теперь только, но в те, прежние годы, когда они были вместе, Лора и Лева. Жить надо на высоких принципах, а с высоты, Лора знала, не так заметны неустройство, тяготы жизни.

Постепенно они с Семеном Иосифовичем притерпелись друг к другу, а потом и подружились. По-настоящему счастливы были девочки, и отец радовался за Софу, благодарил судьбу и прощал Лоре неумение хозяйничать и то, что она была не так заботлива, как хотелось. Муж предложил Лоре не работать, но она возмутилась: “Быть домашней хозяйкой? Никогда!” Семен Иосифович помог ей найти другую работу, она пошла лаборанткой в кабинет обществоведения одного учебного заведения. Работа библиотекаря: хранить и выдавать учебные пособия — книги, карты, диаграммы. Дело нравилось Лоре, особенно когда надо было подбирать материал по темам и проводить консультации. Студенты и преподаватели оживляли ее жизнь, которая — она это сознавала — была слишком однообразной и скучной. Для большинства людей, перенесших войну, покойная жизнь казалась бы благом, но Лоре не был нужен покой.

Приближались события, встряхнувшие всю жизнь, Лорину тоже. Умер Сталин.

Как только весть о его смерти разнеслась по Советскому Союзу, Лора сорвалась в Москву. Семен Иосифович был против — он не ожидал, что дочь доктора Фогеля, сгинувшего на Севере, может быть так привержена Сталину. Но Лора твердила свое: “Сталин умер, я должна с ним проститься”. Для нее Сталин, Верховный Главнокомандующий, победитель в страшной войне, был также вождем партии, народа, построивших — впервые в мире! — социализм в огромной многонациональной стране. Нет, она никогда не простила бы себе, останься она дома. На похоронах она должна быть.

И Лора помчалась в Москву — прощаться.

За год до войны Лора приезжала в Москву, в институт, и осталась до Майских праздников. Она мечтала попасть на Красную площадь с демонстрацией, и мечта сбылась — Институт имени Плеханова готовил оформление для своей колонны: большой поясной портрет Сталина и громадные красные цветы на стеблях-тростях. Лора трудилась со всеми и была приглашена на демонстрацию.

Увидеть Сталина — вот чего давно хотела Лора. Только бы пройти близко к трибуне, успеть разглядеть вождя.

И это сбылось. Лора шла второй с края, ей были хорошо видны все стоявшие наверху.

Еще издали она приметила невысокую фигуру, усы, он стоял, немного выдвинувшись вперед. Ближе, ближе и вот уже совсем близко. Она впивается взглядом, чтобы запомнить его облик. Портреты Сталина она видела везде, сотни портретов, но ей всегда казалось, что художники изображают его без всякого движения, внешнего, внутреннего,— застывшим.

Увидеть его лицо — живое выражение, взгляд — было ее мечтой. И вот она рядом. Спокойное лицо, чуть припухшие веки — восточный прищур, лицо неподвижное, такое, как на портретах,— усталое и равнодушное лицо человека, привыкшего к обожанию и восторгам толпы. Поднимает руку, согнутую в локте, ладонью к плечу — приветствует. А они размахивают цветами, протягивают к трибуне руки, кричат, они наполнены восторгом, и Лора тоже кричит: “Товарищу Сталину — ура!” Быстро идет колонна, проходит трибуну — все позади.

Застывшее холодное лицо. Лицо человека, уставшего от своего величия.

Это было за год до войны.

Как мартовские талые воды стекали с московских холмов вниз к Москве-реке во все времена, так текли теперь по улицам и бульварам нисходящие потоки людей — к центру, к Дому союзов, где стоял гроб с телом Сталина.

Лора попала в тот поток, который двигался по бульварам и, спускаясь с Рождественского на Трубную площадь, впадал в Неглинную улицу.

Сначала люди шли медленно, иногда приостанавливались по требованию милиционеров, потом вдруг бросались бегом, заполняя освободившееся пространство.

Людей становилось все больше, поток делался все плотнее и плотнее, и в начале Рождественского уже начиналась давка. Лора продвигалась по тротуару вдоль домов. Минутами ее так прижимали к стене, что нельзя было вздохнуть, но она помнила, куда идет, хотела дойти и терпела. Все же появился страх: могут раздавить. Где-то впереди кричали, умоляя не напирать, и вопили те, кого стискивала толпа.

Испуганные люди уже старались выдраться из стремнины, свернуть в подворотню, подъезд, вскочить на забор, на подоконник, влезть на дерево. Но толпа перла и перла, не давая отделиться от нее, не позволяя устраниться и спастись.