Чтение онлайн

(...) И плоть их, только что недосягаемая, жила во мне, купаясь в

остром запахе сухих листьев, в легкой дымке, пронизанной солнцем.

Да, я угадывал в них тот неуловимый трепет, которым женское тело

встречает новую осень, эту смесь удовольствия и тревоги, эту

светлую печаль. Между мной и тремя женщинами больше не было

преград. Наше слияние было таким любовным, таким полным, что с

ним, я чувствовал, не сравнится никакое физическое обладание".

Найдя нужный прием, он пробует его еще и еще раз,- с тем же необыкновенным результатом.

"Преображение трех красавиц позволяло надеяться, что чудо

можно повторить. Я хорошо помнил ту простую фразу, которая его

вызвала: "Но ведь было все-таки в их жизни это ясное, свежее,

осеннее утро..." Подобно ученику чародея, я снова вообразил

усатого красавца в кабинете у черного окна и прошептал магическую

формулу... (...) Не успев толком прийти в себя, я опять повторил

свое "сезам, откройся": "А все-таки был в жизни того старого

солдата один зимний день...""

Я опускаю большую и лучшую часть текста - он в журнальной публикации занимает почти четыре страницы убористого шрифта. Выбраны лишь отрывки, демонстрирующие механизм, который запускает писательское - а это именно писательское - воображение. Другие писатели, очевидно, могут пользоваться другими приемами; и существуют любопытные свидетельства, о том, кто из великих предпочитал какие сильнодействующие средства, чтобы личный "сезам" открылся и заработал: тут и нюхание гниющих яблок, и таз с холодной водой для ног; один классик лежал на диване, свесив голову вниз, чтобы прилила кровь (XIX век), другой выходил с утра на улицу и считал и складывал номера проезжавших машин по особой формуле, ища знака свыше (век XX). Все это, может быть, очень любопытно, но читателю художественной литературы нужно не знание приемов, а достигаемый с их помощью результат. Читателю нужен тот текст, который только что опущен мной при цитировании, он сам хочет увидеть и почувствовать всеми пятью чувствами и трех красавиц, и усатого мужчину у окна, и старика-солдата; читатель и сам - вуайер, возбуждающийся от слов, для того он и читает.

Удается ли читателю войти в остановленное таким способом мгновение судить каждому по-своему; а вот что видит автор:

"А все-таки был в жизни того старого солдата один зимний

день..." И увидел старика в конкистадорской каске. Он шел,

опираясь на длинную пику. Лицо его, раскрасневшееся на ветру,

было замкнуто в горькой думе: о старости, об этой войне, которая

и после его смерти все будет продолжаться. Вдруг он почувствовал

в тусклом воздухе стылого дня запах горящих дров. Приятный,

немного едкий привкус мешался с холодной свежестью изморози на

голых полях. Старик глубоко вздохнул терпкий зимний воздух.

Отсвет улыбки оживил его суровое лицо. Он чуть прищурился. Это и

был он - тот человек, что жадно вдыхал морозный ветер, пахнувший

дымком очага. Он. Здесь. Сейчас. Под этим небом... И вот

предстоящая битва, и эта война, и даже собственная смерть

показались ему совсем незначительными событиями. Да, всего лишь

эпизодами неизмеримо большей судьбы, которой он станет - уже

бессознательно стал - сопричастен. Он дышал полной грудью, он

жмурился и улыбался. Он чувствовал, что мгновение, которое он

сейчас переживает, и есть начало этой предугаданной судьбы".

Так автор оживляет старого солдата с фотографии. Мысль в конце отрывка, на мой вкус, неясна и неряшлива: почему это собственная смерть незначительное событие? какая это неизмеримо большая судьба? как он ей будет сопричастен, что именно предугадано?- и так далее; понятно, что покорный солдат воображен насильственно, подогнан по авторскому размеру, а хозяин барин, но вот запах дыма в морозном воздухе - первичен, он дразнит одно из наших пяти чувств, и потому неподделен. Есть этот дым - есть и солдат, нет дыма - нет солдата, умер, забыт, потускнел.

Положим, автор не так прост: сознательно или бессознательно он разыгрывает перед нами сложную и многословную сцену на тему "дым отечества": мальчик, разглядывавший старые фотографии ДО того, как нашел свою волшебную формулу, видит так:

"...Не стоик, не блаженный, он шел с высоко поднятой головой

по этой плоской, холодной, унылой земле, которую, несмотря ни на

что, любил и называл "родина"... (...) В этом вызове я

почувствовал словно бы новую струну той живой симфонии, какой

была для меня Франция. Я попытался тут же найти этому название:

патриотическая гордость? рыцарский султан? Или пресловутая furla

francesa, которую признавали за французскими воинами итальянцы?

Перебирая в уме эти ярлыки, я увидел, что лицо старого солдата

медленно замыкается, глаза его погасли. Он снова стал одной из

фигур на старой коричневато-серой репродукции. Это было так,

словно он отвел взгляд, пряча от меня свою тайну, которая мне

только что приоткрылась".

В чем же эта тайна? "Дым" чувственно оживляет солдата для мальчика, но - на; поверхности - не раскрывает, казалось бы, никакой тайны, кроме всегда таинственного ощущения сопричастия другому, живому, отдельному от нас существу. Здесь приходится читать едва ли не между строк; сцена с "родиной" и замыкающимся лицом старого солдата и сцена с "дымом" разнесены в тексте, и формулу "дым отечества" читатель должен собрать сам, соединив два отрывка вместе.

"Отечества и дым нам сладок и приятен..." Это - одна из ключевых формул для прочтения романа, хотя напрямую она, кажется, нигде не высказана. При этом автор то утверждает ее, то оспаривает, то вопрошает: а что есть отечество? Которое? Россия или Франция? Или это - язык? Но который? Или это страна воображения? Или это прошлое? Или же вообще судьба? "Предугаданная" и "неизмеримо большая", что бы это ни значило на его личном языке, в системе выбранных им самим координат? Все варианты понятия "отечество" разыграны в тексте, "дым" тоже присутствует в разнообразнейших видах: это и помянутый мной дым, вдыхаемый солдатом с потускневшей фотографии, и табачный дым советской городской кухни, и "угарный запах железных дорог, который ни с чем не спутаешь", дым паровозов и дым топящихся печей, очагов, костров и дымка над степью, марево, туман, дымный сумрак избы, тяжелый запах старого жилья ("дыхание России", говорит автор); дым степных пожаров; это и дым воображения, строящего картины затопленного наводнением Парижа из сумеречного степного воздуха, или картины прежней жизни Шарлотты. И всякий дым, дым всех отечеств, сладок и приятен автору, и красоты и ужасы описаны с равным тщанием и любовью,- любовью не к самим ужасам, но к языку, давшему возможность их описать.

Язык этот, напоминаю, французский. Я не знаю, насколько для французской литературы, для французского культурного сознания значима эта формула - "дым отечества", восходящая к "Одиссее". Может быть, она не входит в их джентльменский набор культурных мифологем так, как это происходит в литературе русской. Для нас же она говорит много, столь много, что впору задаться вопросом: какому читателю послан этот культурный сигнал: французу или русскому? Или же сигнал послан самому себе, в попытках понять, к какому миру - французскому или русскому - принадлежит автор, подобно тому, как эхолот посылает звуковой сигнал, чтобы по скорости вернувшегося звука определить глубину вод? Ведь весь роман - а он длинный и сложный - есть своего рода посылка сигналов и замеры глубины: кто я? насколько?.. так ли?.. неужели?.. и окончательного ответа, по-моему, нет.

Сюжет, однако, развивается дальше, действие одновременно развертывается и в то же время стоит на месте и почти никуда не движется, но волшебная формула уже объявлена и приведена в действие: "а ведь все-таки был в ее жизни тот день..." Эти остановленные мгновения из жизни Шарлотты, извлекаемые автором и переживаемые им как живое сегодня (при всем необходимом флере прошедшего времени), составляют сердцевину романа: герой/автор думает о Шарлотте, находится в плену ее чар, ненавидит ее за то, что она сделала его французом, белой вороной в русской тяжкой действительности, благодарен ей, любуется ею, не верит в ее смерть, и снова, и снова видит всю ее жизнь "одной вспышкой". В каком-то плане весь роман есть жизнь Шарлотты, прустовские "поиски утраченного времени" (роману предписан эпиграф из Пруста, и в интервью Макин прямо говорит о его влиянии, и в романе на минуту появляется сам Пруст, играющий в теннис в Нейи, откуда Шарлотта родом). Одновременно с этим роман - вовсе не о Шарлотте, но о самом герое, о том, что с ним Шарлотта сделала, кем она его сделала, и в этом смысле она не более живая, чем три красавицы, обладать коими автор научился по щучьему веленью, вычислив свой "сезам". Техника останавливания мгновений дает возможность герою представлять минувшее и несуществующее так, как это нужно и нравится ему,- а не так, как оно было "на самом деле", в результате он видит не жизнь как таковую, а проекцию собственных фантазий и мечтаний, мифов и снов наяву на некий воображаемый экран. Роман и есть воспроизведение этого "экрана". Все, все, что герой представлял, воображал и думал, есть дым и иллюзия, что и явствует из одной из заключительных сцен романа. В ней герой узнает, что он вовсе не внук своей французской бабушки, но мальчик, взятый на воспитание, сын некоей умершей в больнице узницы сталинского лагеря, а его первое воспоминание, которое он до сих пор считал проявлением прапамяти