Чтение онлайн

Синь передернуло. Она покосилась на Хироси, но тот сидел, бесстрастный, как на утренней медитации.

– Канаваль - враг благодати, - постановил старческий голос Пателя.

– На посту уникального значения, - отозвался еще кто-то, на что басовитый голос ответил: - Его следует заменить. В Рубке и в колледже. На оба поста нам потребуются добрые люди.
– Тон его был мягок и уверенно-логичен.

Спор продолжался, большей частью соскальзывая на темы, совершенно непонятные, но теперь Синь вслушивалась внимательно, пытаясь осознать сказанное.

Запись оборвалась на полуслове.

Синь вздрогнула, оглянувшись - на Уму, Тео, Голо, Рамдаса, которых считала друзьями, на Цинь Рамона и еще двух женщин, инженера и советника, которых знала как членов тайного кружка, но друзьями не считала. И на Хироси, все еще сидящего в дзадзен. Они собрались в жилпространстве Умы, обставленном в модном нынче "кочевничьем" стиле - никаких встроек, только ковры и подушки в ярких наволочках.

– Что они там говорили о твоем здоровье?
– спросила Синь.
– И что-то про сердечные клапаны?

– У меня врожденный порок сердца, - объяснил Хироси.
– Это записано в моем личдосье.

У каждого было свое личдосье: генетическая карта, история здоровья, школьные табели и отзывы с работы. Код доступа к досье имел только владелец; никто без его разрешения не мог заглянуть в твое личдосье без разрешения, пока ты не умрешь, и досье не переедет из отдела кадров в архив. Эти личные файлы покрывал полог тайны. Никто, кроме сородителя или врача, не попросит заглянуть в твое личдосье. Невозможно было помыслить, будто кто-то может украсть или взломать код, чтобы получить доступ к данным. Синь не заглядывала в личдосье Хироси, и даже не спрашивала о нем - ребенка они пока заводить не собирались. Почему он упомянул о своем досье, она не поняла.

– Работники отдела кадров - на девяносто процентов ангелы, - пояснил Рамон, заметив недоумение на ее лице.

Синь возмущало то, как он подталкивает ее к ненавистному пониманию, она ненавидела Рамона - его слишком тихий голос, суровое лицо. И рядом с Рамоном Хироси тоже суровел, замыкался в себе, обуянный этим бредовым заговором против ангельских козней. А теперь Рамон и над ней получил власть, втянул в сговор, заставил выслушать эту запись, полученную ценой преданного доверия.

К своему ужасу она поняла, что сейчас расплачется. Она уже много лет не плакала - из-за чего?

Сочувственный взгляд Чаттерджи Умы прожигал ее.

– Синь, - негромко проговорила старшая женщина, когда остальные заспорили о чем-то, - когда Рамон показал мне свои заметки, я его выставила. А потом блевала всю ночь.

– Но...
– выдавила Синь.
– Но. Но зачем им это все?!

Голос ее прозвучал громко и гулко. Все обернулись к ней.

Ответили одновременно Рамон и Хироси. "Власть", сказал один, а другой: "Контроль".

Синь не глядела на них. Она смотрела только на советницу - женщину - в поисках осмысленного ответа.

– Потому что - если я правильно поняла, - объяснила Ума, - Патель Воблаге учит ангелов, что наша цель - это не конечная остановка, это вообще не место в физическом пространстве.

Синь уставилась ей в глаза.

– Они думают, что Синдичу не существует?

– Вне корабля не существует ничто. Есть только Путь.

Душа, ответь, что есть смерть

– Возрадуйтесь в пути жизни, от жизни к жизни

Жизни вечной во благе вечном.

Мы летим, о ангелы мои, и полетим!

В сладостном восторге хор отзвенел последнею строкой, и Роза с улыбкой обернулась к Луису. Они сидели рядком - Луис, потом Роза со своей малышкой Джелликой, и ее муж Руис Йен со своим двухлетним сыном Радом на коленях. Ангелы делали большой упор на том, что называли "цельными семьями" и "истинным братством" - парах, которые обоих своих детей растили совместно. "Мама нас наставит, Папа поведет, Братик и сестричка Встретят новый Год". В голове Луиса шуршали лозунги, речевки, поговорки. Последние четыре десятидневки он не читал ничего, кроме ангельской литературы. Он дважды осилил "Вестника к ангелам" и трижды - "Новые комментарии" Пателя Воблаге, не считая всего остального; он беседовал с друзьями и знакомыми-ангелами, и слушал куда больше, чем говорил. Он попросил у Розы разрешения сходить с ней на увеселение, и та, конечно, с благостной улыбкой ответила, что будет в полном восторге.

– Я иду не для того, чтобы стать ангелом, Рози, - предупредил он, мне не это нужно, - Но она только рассмеялась и взяла его за руку: - Ты уже ангел, Луис. Не волнуйся. Я только рада буду привести тебя к благодати!

После хорового пения наступал черед уроков мира, когда празднующие сидели в молчании, покуда один из них не мог более сдерживать слов. Луис решил, что уроки ему нравятся. Никто не выступал долго - кто-то делился радостью, кто-то горем или страхом, искренне ожидая сочувствия. Когда он впервые посетил увеселение с Розой, та встала и заявила: "Я так рада, что мой дорогой друг Луис пришел к нам!", и люди с улыбками поглядывали на них. Бывали, конечно, заранее подготовленные речи о благодарности и обязательной радости, но чаще люди говорили от чистого сердца. На последнем собрании старик, чья жена недавно умерла, сказал: "Я знаю, что Ада летит во благодати, но мне одиноко, когда я бреду по коридорам без нее. Научите меня не скорбеть по ее радости, если знаете, как".

Сегодня выступающих было немного, а те, что находились, несли банальщину - наверное, потому, что собрание посетил архангел. Те порой заглядывали на домашние или квартальные увеселения, чтобы прочитать короткую проповедь. Иной раз это бывали певцы, исполнявшие, как это называлось, "благочестия", и тогда слушатели замирали, точно завороженные. Луис и сам находил эти песни интересными и сложными как музыкально, так и поэтически. Вот и сейчас он приготовился слушать, когда представили певца - 5-Ван Виня.

– Я исполню новую песню, - промолвил Винь с ангельской простотой и, выдержав паузу, начал.

Аккомпанемента ему не требовалось - его тенор и так был силен и уверен. Этого благочестия Луис прежде не слыхивал. Мелодия лилась свободно, восторженно - судя по всему, то была импровизация на основе нескольких сходных музыкальных фраз. Но слова контрастировали с музыкой - краткие, загадочные, притягательные.

– Око, что видишь ты?

Бездну и тьму.

Ухо, что слышишь ты?

Молчание и тишину.

Душа, ответь, что есть смерть?

Тишь, и тьма, и вовне.

Да очистится жизнь!

Лети к вечной радости,

О сосуд благодати!

Три последних строки взмывали ввысь привычными торжественными нотами, но песня вставала за их спиной черной тенью, повторяемая снова и снова. Голос певца трепетал от того же ужаса, который вселяли его слова в души слушателей, не исключая и Луиса.

Исключительной силы представление, подумал он. А Ван Винь - настоящий мастер.

И тут же Луис понял - он защищается от этой песни, пытаясь обуднить тот эффект, какой произвели на него краткие строки: