Чтение онлайн

– К тебе. Ты занята?

– Да. То есть – нет. Или... да... В общем, у меня там... – Дарья помахала рукой в направлении кухни. – У меня в духовке запекается... кура!

– Дашка! Ты – прелесть! Ты даже себе не представляешь, какая ты прелесть вместе с этой своей печеной курой!

Зиновьев понюхал воздух и понял, как он зверски хочет есть.

– Кура готова? – спросил он у Даши.

– Кура? – Дашка опешила. – Ну, в общем-то, готова, но хлеба нет!

– А что есть? – спросил, хитро прищурившись, Зиновьев.

«Ну вот, Дашка, это твой экзамен! Сдашь его сейчас – и все! А что все? Ее еще надо спросить – хочет ли она это «все»! Да для меня! Для меня – «все»!»

– Ну... есть немного... булки...

Дашка ничего не понимала. Она совсем не знала, как говорят в Москве и как принято говорить в этом городе. Она не читала Льва Успенского и не знала, что думала о питерских запахах Анна Ахматова. Она просто легко впитала тот язык, на котором говорили обитатели квартиры. Из настоящих, коренных горожан здесь была только Евдокия Дмитриевна. И это от нее у дяди Пети, у Аллочки с Юркой, а потом и у Дашки в обиходе легко появились «кура» к обеду, «булка» на завтрак и «пышки» по праздникам.

Услышав следом за «курой» еще и «булку», Зиновьев расхохотался.

– Дашка, Дашка! Знаешь, как ты меня порадовала? Ну что, накормишь меня своей курой? Я сегодня, Даш, не завтракал.

– Ну, проходите. Только у меня к чаю ничего нет...

– Это не проблема. Я сейчас.

Зиновьев достал из глубокого кармана своего долгополого пальто здоровенную трубку-телефон – самые первые мобильники были огромными, чуть меньше утюга, – набрал номер и коротко отдал распоряжение:

– Витя, смотайтесь в магазин и купите еды разной и к чаю вкусностей, и в семнадцатую квартиру – чай пить.

Потом присел на старый стул в прихожей, по-свойски стянул ботинки.

– Ой, а у меня... больших тапочек нет! – Дашка покопалась для приличия в обувной тумбочке.

– А я не замерзну!

– Да, не замерзнете, в комнате тепло. Проходите, пожалуйста!

Зиновьев давно уже забыл, что есть в природе такая смешная мебель, и такие шторы допотопные, и настольная лампа с гнущейся «шеей». А тут увидел все это в Дарьином хозяйстве и сразу вспомнил детство свое полунищее в огромной коммуналке, перешитые батины брюки, коврик настенный с бахромой – мамину гордость.

– У меня без особой роскоши. – Дарья поборола смущение. – Но меня устраивает. Вам, наверное, смешно, но мне после моей вчерашней исповеди не стыдно показать вам свое жилище. Только перед друзьями вашими мне будет не очень удобно, когда они придут чай пить.

– Брось ты! Они нормальные парни. Все понимают. А уж как я-то понимаю, ты себе даже не представляешь! Дашка! Я же сам среди таких вот вещей вырос. И если честно, то скучаю порой в современных интерьерах по маминым накомодным слоникам, которых страшно любил в детстве. Я играл в солдатиков, и слоники были боевыми индийскими слонами. А потом их объявили пережитком прошлого и мещанством, и понесли люди милых сердцу каменных животин, которых держали в доме на счастье, на помойку... А мама моя не выбросила их. Когда дачу рушили, я их в коробку сложил и домой привез. Жена разоралась... Да. Но это уже совсем другая история.

Потом они вчетвером пили чай, придвинув стол к дивану, потому что стульев не хватило. Сереже и Вите Осокину Дашу представлять было не нужно. Зиновьев только пояснил:

– Парни! Дашка – не только замечательная художница, но и лучший дворник микрорайона! Она этим не хвасталась, это я сам прочитал. Кому интересно – вон на стене вырезка из газеты!

Дашка покраснела.

– Не красней! Тебе что, стыдно за то, что дворником работаешь?

– Нет, конечно! Просто... Ну, написали про меня, вот я и повесила...

– Вот и я про то же: труд – это не стыдно. Но должен тебе сказать, дворником ты больше работать не будешь. Не женское это дело. Посмотри на свои ручки!

Дашка поспешно спрятала руки под стол.

– Я помогу тебе. Хочешь рисовать – будешь рисовать. Хоть пой! Устрою. А сейчас мы пойдем с тобой в кино.

– Куда?!! – Дарья решила, что ослышалась.

– В кино. Даша. Ты подарила мне немало приятных минут, я словно в детство свое вернулся. Так подари мне еще и кино это, дневной сеанс, а?

Он говорил так, будто они с Дашкой вдвоем сидели в комнате и не было рядом ушей Вити и Сережи, – впрочем, те вполголоса переговаривались между собой. Видимо, за долгие годы работы с Зиновьевым привыкли быть в тени и слышать лишь то, что нужно было слышать.

– Я даже не знаю... – Дашка засомневалась. – Я вообще-то сегодня собиралась пойти поискать себе ботинки!

– Отлично! Едем покупать ботинки! И не только. Куртка тебе новая нужна? Шапка? Еще что там нужно тебе, думай – все купим. А потом – в кино. Можно так?

– Ну... Можно, наверное...

Даша с трудом понимала, что происходит. Она, конечно, вчера допоздна думала об этом человеке, который так внезапно ворвался в ее жизнь. Она рада была тому, что Зиновьев, как когда-то Ваня Сурин, помог ей. И дело не в новеньких хрустящих долларах, которыми Василий Михайлович щедро расплатился за Дашкины картинки. Дашке немного неудобно было: все-таки таких денег ее работы не стоили. Но деньги ей были очень нужны. Если честно, уже давно хотелось изменить что-то в себе, гардероб поменять. А после того, как она проехалась в зиновьевском «мерседесе», ей просто страшно захотелось преображения. И капитал у нее как раз появился, долларовый. Она собиралась на вещевой рынок, а Зиновьев прямиком повез ее в центр.

Когда белый «мерседес» остановился на Невском у огромного магазина, в витринах которого крутились на манекенах в лучах крохотных софитов шубки, шубы и манто, Дашка сжалась вся и твердо сказала:

– Я туда не пойду.

– А я туда и не зову тебя. Музыку слушай и посиди немножко, ладно?

Зиновьев вышел из машины, кивнул Вите Осокину. Дарья видела их отражение в боковом зеркале. Мужчины посовещались о чем-то и поднялись по ступенькам в магазин. Минут через пять вышел Витя с незнакомым молодым парнем, который открыл заднюю дверцу «мерседеса» и легко, как кузнечик, закинул свое тоненькое тельце в салон. Дарья обернулась к нему.

– Здравствуйте, барышня! – Молодой человек элегантно поймал Дашкину ладошку и слегка коснулся ее губами. – Эдик.

– Даша.

Парень окинул Дашу цепким взглядом с головы до ног и выдал:

– Хорошие данные. Цвет волос удивительный. Про глаза – молчу. Боюсь, этого комплимента мне Василий Михайлович не простит никогда. Рост – 165 – 170, вес – 55, размер 46, нога... Ногу не видно!

– Тридцать шесть... Босоножки – тридцать пять... – удивляясь всему, произнесла Дарья.

– Тридцать шесть и тридцать пять! Отличный размер. Золушка! Ну что ж, милая Золушка, ждите-с!