Чтение онлайн

Километр шестьсот.

Приближается поворот, за ним, видимо, уже будет виден кишлак. Одну или две машины придется разгрузить, чтобы взять детей. Юля как-то бросила фразу: “Нужны мы там больно”. Нужны, Юля, а сейчас – особенно. Собственно, не только Семену и себе он сейчас доказывал свое мнение об Афгане, а спорил с ней, с Юлей. “Мы все считаем, что ваш Афганистан – эго авантюра от начала и до конца”. – “Кто считает?” – “Все”. – “Кто – все?” – “Кого я знаю”. – “Значит, не все, а твое окружение?” – Она фыркнула, махнула на него безнадежно рукой. Идиотство какое-то: о чем бы ни шел разговор, заканчивался всегда Афганистаном. Неужели он встанет между ними непреодолимой стеной?

Километр четыреста.

Но нет, не Афганистан встал между ним и Юлей. Афган для нее – лишь повод уколоть его, не дать приблизиться к себе.

– Что ты в ней нашел? – удивлялись однокашники по суворовскому училищу – по “кадетке”, как числилось в обиходе, когда он стал приглашать Юлю на ежегодные встречи. – Обыкновенная московская фря, произносит чужие мысли, повторяет чужие поступки, делает чужие жесты. Ты что, не видишь?

И только Дима Камбур, их неприметный, но не признающий компромиссов Каламбурчик, увидел в Юле то, что чувствовал и сам Константин.

– Она может быть удивительной девушкой, Костя. Когда она забывает про свою роль этой самой московской фри, она становится, на мой взгляд, той, какая есть на самом деле, – чистой, добросердечной, чуткой. Помнишь, как она запросто разделила на нас троих твое яблоко? Вот это и надо в ней видеть. Она же, видимо, считает это немодным и стесняется, боится выглядеть старомодной. Отсюда и разговоры про видео, театры, шмотки, “Березку”. Но ты помни яблоко, Костя. Честное слово. Это не характер, это возраст.

– Сопротивляется, – с горечью улыбнулся Костя. – Так ей в ее окружении удобнее.

– Ненавидеть легче, чем любить, – Димка очень редко рассуждал, он и у доски даже ради оценки, а значит, и увольнения в город, не отличался многословием, и тем дороже были сейчас его слова для Кости. – Потерпи. И никого не слушай, кроме своего сердца.

А он, собственно, и по слушал. Он был поражен жестом Юли – еще не знал ее, не ведая, кто такая. Он, только что выпустившийся из училища лейтенант, в новенькой, необмятой еще форме спешил на встречу со своим “кадетским” взводом. Был уговор: каждый год, кто может, приезжать первого августа на Фили к “кадетке”. Он опаздывал к условленным десяти утра, бежал, уже потный, по эскалатору на переходе на “Киевской”. И вдруг впереди, с узлами и авоськами в руках и через плечо, стала старушка. Эскалатор заканчивался, старушка испуганно переступала с ноги на ногу, поглядывая на стальные зубцы внизу. Ей надо было бы помочь сойти, но Костя, как ни спешил, остановился, стал сбоку: постеснялся в форме возиться с узлами.

Старушку поддержала девушка, стоявшая рядом. Она взяла один узел, бабуля вцепилась в ее загорелую руку – и так вместе они и сошли, и прошли еще несколько метров, подальше от толпы. Потом девушка легким движением заправила старушке под платок выбившуюся прядку волос, и они пошли на пригородный перрон.

Смущенный, словно его уличили в пренебрежении к старому человеку, его узлам, Костя шел следом. Старушка села в калужскую электричку, в тамбуре начала кланяться оставшейся на перроне девушке, а та, вдруг посмотрев на остановившегося невдалеке лейтенанта, усмехнулась. И он понял, что она видела все, чувствовала и теперь презирала его. Лучше всего было сделать вид, что она ошиблась, сделать недоуменное лицо, но он сам подошел к девушке. С рассыпанными по плечам волосами, в больших солнечных очках, с двумя родинками под левым ухом – он сразу увидел эти родинки и влюбился в них.

Километр двести. Подъем вроде стал менее крутым. Дай-то бог…

Так что Дима Камбур прав: Юля замечательный человек. Но ее поведение – это не только шелуха и макияж. Это еще и неверие в него, Костю. А может, и пренебрежение. Что ж, он дал повод. Но как доказать ей обратное? Что сделать, чтобы она поверила в него? Любит же он ее, любит!

И, несмотря ни на что, он надеялся, что Юля приедет в Термез на его выход. Надеялся, потому что знал, как со всего Союза летят, едут к солдатам и офицерам жены, матери, невесты. Хотелось: может, простится? Может, что-то шевельнется в душе?

Нет, чуда не произошло, Юля осталась самой собой. Так что все, что якобы происходило между ними в Термезе, – это все придумано, это игра воображения, это всего лишь желание. Юркина мать была, приказ комбата был, про Юлю же все – сказка. Он много подобных сказок сочинял – с такими мельчайшими подробностями, что впору было поверить: а может, эта все-таки было? И там, на Саланге, когда ругался е майором – это рвались у него из груди боль и обида от неприезда Юли. Юрка Карин – тот да, тот защищал машину, он же – очередную придуманную легенду.

Километр сто.

Да, кстати, Димка где-то тоже здесь, в Афгане. Говорят, по второму разу и чуть ли уже не капитан. Как же все-таки долго длится эта война, если столько людей через нее перемололось. А Димка – да, он из таких, что будет здесь.

Ровно километр.

“Бэтр” скрылся за поворотом. Ну же, ну, что молчишь?

– Седьмой! – словно услышав мольбы старшего колонны, позвала разведка, – Впереди разрушена насыпь.

Вот оно!

– Всем – приготовиться к бою! – сначала отдал команду Верховодов, а потом уже додумал: “Вот она, ловушка”.

Впереди стал “Урал” Угрюмова, нажал на тормоз Семен, уже взявший в руки автомат. Автомат был и в руках Верховодова, хотя, хоть убей, он не помнил, когда взял его с сиденья. Удивляло другое: если “духи” сделали пробку, то почему до сих пор не стре shy;ляют? Или знают, что деться им все равно некуда? О, игра сильного с беззащитным…

– Не проедем, Седьмой, – напомнила о себе разведка, ожидая дальнейших указаний.

Старший лейтенант выпрыгнул из кабины, пригибаясь, побежал вперед. У первого “Урала” его уже поджидал эмгэбэшник, и они вдвоем, словно на тренировке – прикрывая друг друга, добежали до бронетранспортера.

Узенькое полотно дороги, протиснутое между скальным выступом и довольно-таки внушительным обрывом, было обрушено почти до середины.

“Здесь не “виточку” тащить, а караван верблюдов, и то одногорбых”, – подумал Верховодов и вспомнил всадника на белом скакуне.

Иван Заявка оказался высоким, плечистым и, что сразу отметил Рокотов, – побритым. И второе бросилось в глаза: его не втолкнули в камеру, а впустили. Мгновенно последовало и третье: к сержанту ни Олег, ни Асламбек не бросились, да и сам он не прошел в камеру, а сел на корточки около двери. Между пленниками с приходом Рокотова не начинались, а продолжались какие-то свои отношения, и прапорщик, принявший душой Баранчикова и Асламбека, тут же восстал против сержанта. Для этого у него еще не было повода, Заявка только вошел и сел – но именно потому, что он вошел, и вошел побритым, и сам сел – и это после разговора с главарем, это уже говорило о многом.

– А между прочим, нас ищут и не собираются бросать, – вроде бы ни к кому не обращаясь, вдруг проговори сапер. – Вот, человек только что от наших.

Он не успел еще договорить, а Заявка уже встрепенулся, впервые пристально посмотрел на Рокотова, и тот не понял: надежда или раскаяние мелькнули у него во взгляде. Надежда – ясно на что, а раскаяние? Неужели он уже что-то пообещал Изатулле? На всякий случай, как при разговоре с Асламбеком, прапорщик утвердительно кивнул.

– Но когда, когда? – Заявка простер руки. Асламбек тоже вопросительно перевел взгляд на прапорщика.