Чтение онлайн

– А может, землей засы… – не успел начать Юрка Карин, как Верховодов, подумав об этом же секундой позже, стукнул себя ладонью по лбу.

– Всем взять плащ-палатки и одеяла. Носить землю.

Хорошо, наверное, носить землю где-нибудь в Воронежской или Брянской областях. Взял лопату – и накладывай, и носи куда надо и сколько надо.

“Здесь же скребли, сгребали руками, ногами, малыми саперными лопатками каменную крошку, пыль, доставали и носили грунт обвалившейся дороги. Все это сыпали меж бревен, и Верховодов, лично разгребая приносимое добро, видел, как опять меняются лица его водителей.

– Еще чуток, братва, и мы здесь сделаем международную трассу, – подыгрывал он общему настрою.

Семен Горовойх что-то крикнул в ответ, солдаты рассмеялись, и хотя Костя ничего не расслышал, тоже улыбнулся. Худо-бедно, но настил постепенно засыпался, и старший лейтенант уже прикидывал, как пойдет “ниточка”. Мозг как бы опять разделился на две части: одна занималась дорогой, вторая – опять же в готовности, опять застыла в ожидании выстрелов. Кто успеет раньше: они или “духи”? Кто?..

Если о солдатском мужании матерям могут рассказать их командиры, то о нервах и переживаниях офи shy;церов можно только предполагать и догадываться…

– Братцы, только не газовать и не дергаться, – чувствуя, что водителей больше всех вместе не собрать, дал последний инструктаж Верховодов.

Он направился к первой машине, у кабины которой уже замерли Угрюмов и Карин.

– Еду я, – отстранил их от дверцы старший лей shy;тенант. – Петя, отгони подальше “бэтр”, – показал Угрюмову на БТР рааведки, все еще стоящий на съезде с пастила. – Юра, ты порулишь мне, добро?

Рассказывается в сказке, что принцесса чувствовала горошину под множеством матрацев. Но так, как Костя чувствовал каждую неровность настила, ему бы та горошина булыжником показалась. Бревна дышали как живые. Но дышали, а не раскатывались, как до этого. И если только Юрка Карин не обманывает, – если его руки, зовущие к себе, не обманывают, как до этого обманывал и успокаивал он сам механика-водителя БТР, то вроде все нормально. Как вовремя ты, Юрка, сообразил о земельной подушке. Проще простого, но ведь надо додуматься… Все, Юрка на дороге, теперь тем более не спешить, вывести голубушку спокойно и чинно… Все!

Захотелось остановить “Урал”, уткнуться лбом в руль – несколько минут назад водитель “бэтра” так и сделал, но Костя пересилил свое желание, погнал “Урал” к бронетранспортеру, освобождая место для других машин. Навстречу, махая зажатой в руке шапкой, бежал Угрюмов. Сначала Верховодов подумал, что он просит освободить ему место в кабине, но солдат, его угрюмый Угрюмов улыбался, и старший лей shy;тенант высунулся в окошко.

– Кишлак, товарищ старший лейтенант! – крикнул Петя. – Кишлак виден. Дошли.

И тогда, остановив машину, Костя уперся лбом в сложенные на баранке руки.

– Дошли, дошли, – повторял Угрюмов. Уж если он не скрывал своей радости, то и себе старший лей shy;тенант позволил повторить вслух:

– Дошли!

Кишлак оказался довольно большим. Ему было тесно в оставленном природой пространстве между двух горных хребтов, несколько десятков домов уже полезли по склонам вверх и издали казались ласточкиными гнездами. Во многих местах над крышами поднимались тонкие синие дымки, и уже по этому можно было определить: раз есть чем топить кухни днем, значит, есть что готовить, и вывод прост – кишлак достаточно богатый.

– Что, Петро, улыбаешься? – сам улыбаясь не меньше родителя, обнял за плечи Угрюмова старший лейтенант. – Или ханум каткую уже видел за дувалом?

Хорошо, когда командиру можно обнять своею солдата, хорошо, когда одинаковое настроение, хорошо, черт возьми, жить даже под афганским небом, если к тому же не жгут, не разрывают твою “ниточку”. А еще лучше – не знать новостей, которые оглушают, переворачивают все с ног на голову, когда солдата уже нужно ставить по стойке “смирно” и отдавать боевой приказ…

Только увидев спешащего к нему Захира с неизменным связистом, Верховодов понял, что такая новость ему уготована. Угрюмов, увидев, как погасла улыбка на лице командира, обернулся найти виновника и так поглядел на афганца – впрочем, нормально поглядел, просто по-угрюмовски, что эмгэбэшник невольно замедлил шаг. Тогда Верховодов поспешил к нему навстречу сам: плохая весть лучше не станет, если ее не слушать.

– Мои передали, – Захир опять оправдательно посмотрел на рацию, – что два ваших летчика с подбитого вертолета находятся у Изатуллы. Их видели доверенные люди. Нам предложили вести себя так, чтобы Изатулла напал на нас. Надо обнаружить его и связать боем, а на помощь тогда наши высадят десант. Тогда будет какая-то возможность выйти на пленных.

– А дети? Что делать с детьми?

– И дети чтобы были живы, – опустив голову, словно это он отдавал такое противоречащее само себе приказание, сказал Захир.

– И рыбку съесть, и… – выругался Верховодов.

– И что? – не понял афганец.

– А как это им представляется? – старший лейтенант развел руками перед радиостанцией, словно через нее шел видеоканал с Кабулом. – Я с детьми в бой ввязываться не буду. Или – или.

– Они не приказывают, – поправил Захир. – Они просят подумать и решить.

Лучше бы Захир но уточнял. Когда есть приказ – военный думает, как его исполнить. Когда дают право выбора – мысль направлена на то, что выбрать. Жизнь же раз за разом убеждает, что раскаиваний в этом случае значительно больше, чем удовлетворения судьбой. Когда есть альтернативы – есть сомнения, есть сомнения – неизбежны и раскаяния.

“Если уж в самом деле идет нам здесь день за три, – ради грустной шутки прикинул Верховодов, – то я бы в первый день довез хлеб, во второй – вывез детей, в третий, так и быть, вышел на Изатуллу”.

– А где сейчас твои “командос”? – спросил афганца.

Захир опять достал карту, указал на дорогу, идущую параллельно.

– Я передал, что дорога разрушена, они пошли в обход. Это часа на три-четыре дольше, – эмгэбэшник опять отвел взгляд.

“Совестливый ты мужик, Захир, – подумал Костя. – Чего стыдиться-то не своих решений?”

– А здесь что за перевал? – показал Верховодов на карте место, где две ниточки подходили друг к другу ближе всего и даже соединялись меж собой еле заметной паутинкой.

– Люди пройдут, машины – нет.

– Где еще могут поджидать нас “духи”?

– Если сюда не успели, то… – афганец вгляделся в карту, – то здесь могут – очень крутой поворот и сразу спуск, на этом серпантине, вот тут, где “зеленка”, и, пожалуй, у этого мостика, – Захир показал три точки на дороге.

Дайте сомневающемуся надежду – и он будет счастлив. Скажите человеку, где его может поджидать смерть, – он туда не пойдет ни за какие деньги.

Верховодову показывали не одно, а сразу три таких места, где он однако должен желать встречи с “духами”. Он должен был сам отказаться от надежды, о которой только и молил до этого. Что еще в таких случаях остается человеку? Погоны на плечах, которые однозначно ставят слово “долг” выше слова “жизнь”? Но ведь не всякий, надев форму, готов к этому. Косте, например, сейчас давали возможность заранее оправдаться за все, что бы он ни сделал: приказа ведь нет. Но старший лейтенант знал и другое – то, что десантники уже сидят у вертолетов, а врачи готовы принять детей. В таком раскладе он тоже ни капли не сомневался. Как нельзя влюбленному говорить о желании возлюбленной, так и военному – о замысле командира: и то, и другое свято и обязательно для совести и чести. И так же, как в разговоре с комбатом, еще только намекнувшем о рейсе, старший лейтенант уже знал, что поедет “на войну”, так и здесь, еще не сказав ни “да”, ни “нет”, думал о радиограмме как о приказе. Ах, погоны-погоны, то ли счастье, то ли беда человека…