Чтение онлайн

Кресты ставить на могилках начальство не позволяет: они мешают расставлять инвентарь на площадке.

— Только разреши могильные холмы оставлять да кресты ставить, — живо наша колхозная площадка для инвентаря опять в кладбище превратится, — заявляет «колхозный голова». — Вишь, сколько людей умирает!.. А мёртвым все равно, где гнить приходится: на площадке или на кладбище…

Так храм был превращён в склад.

А от тихого, уютного сельского кладбища не осталось и следа. На его месте расположилась пыльная колхозная площадка для инвентаря. Колхозники запрягают лошадей на могилах своих родителей…

Нет теперь кладбища. Через него пролегает широкая дорога, по которой колхозники ежедневно ездят в поде и скребут боронами по могилам своих родных и близких…

В большевистском государстве даже мёртвых не оставили в покое: и над ними надругательство учинили.

Нет покоя живым… И нет покоя мёртвым…

Для живых — нет жизни. Жизнь на каждом шагу омрачается страданием, попирается смертью. Жизнь превращена в грандиозное кладбище…

Для мёртвых — нет покоя: нет могил, нет крестов, нет кладбища. Стираются с лица земли всякие знаки воспоминания о мёртвых–родных и предках…

Поэтому так трагически–парадоксально звучит тревожная перекличка между живыми и мёртвыми.

В колхозной частушке живые обращаются к своим мёртвым предкам с мольбою:

Живые взывают к мёртвым: «Вставайте, мёртвые: живые погибают!..»

А колхозное кладбище, всем своим опустошённым, оплёванным видом, от лица мёртвых предков отвечает на это:

— От ваших мук, от ваших стонов душа болит… Но не завидуйте мёртвым и не помышляйте о смерти: на кладбище нет ни места, ни покоя… Смерть — даже смерть! — не даёт теперь никакого успокоения…

В эти дни, в апреле 41 года, я слышал любопытный разговор колхозников. Дело происходило на разорённом кладбище, рядом с закрытым храмом.

Беседовал я с тремя знакомыми колхозниками, которые копались там с починкой инвентаря.

Колхозники рассказывали о разорении кладбища, о надругательстве над храмом. О том, как ограбили их «Соловьи–Разбойники», как душат их непосильной работой «новые помещики». Поведали о том, как беспрерывно мучают их эти «нелюди» голодом, непосильным трудом и лагерем.

Во время разговора голос рассказчиков прерывался от волнения, в глазах полыхал огонь ненависти…

Один колхозник во время этой беседы взглянул на храм и, скрипя зубами, прошипел:

— У-у, драконы проклятые! Подождите: придёт и на вас пропасть, наступит и на нашей улице праздник…

На фронтоне храма виднелась большая полустёртая картина: Георгий Победоносец верхом на белом коне поражает копьём страшного зелёного дракона…

На Пасху многие знакомые колхозники приглашали меня, по стародавнему обычаю, в гости. Я заходил. Не хотелось обижать людей, и нельзя было упускать благоприятного случая: понаблюдать колхозную жизнь во всех уголках и в самых разнообразных проявлениях.

Хозяевам хотелось «попотчевать» приглашённого гостя: к этому обязывало русское гостеприимство. Но… угостить было нечем.

Это обстоятельство их очень огорчало. Они извинялись и, в смущении разводя руками, говорили:

— Вот, дорогой гость, дожили мы до ручки: на Велик день поставить на стол нечего, попотчевать гостя нечем. На Пасху пустые щи хлебать приходится.

— Кулича нет. Где же взять пшеничной муки, когда у нас и ржаной–то муки нет?!

— Мяса нет. В колхозе мы даже забыли, как оно пахнет… Мы не видим его даже и на Пасху…

— Даже водки нет. В нашей сельской лавочке, обыкновенно, нет никаких товаров, но водки бывало полно., А вот теперь, к Пасхе, и водка пропала. Скоро будет советский праздник, 1 Мая, так её теперь не продают, а берегут к своему празднику. И даже в колхозном буфете в последний дни выпивка перевелась. А водка сейчас до–зарезу нужна. Разве можно без неё хотя бы на часок забыть о нашей каторжной жизни?! Разве можно без водки хоть бы на мгновение почувствовать праздник?!

— Миска творогу да пара яиц в «толчёнке» (толчёной картошке) — вот и весь пасхальный стол наш…

Это было только в том дворе, где куры начали нестись.

— А прежде? Наше село бедное, но на Пасху во всех хатах у нас столы ломились от обильных яств: душистый борщ с мясом, вкусная лапша, студень, жаркое всех сортов, творог, сметана, пышные пироги, яйца… Ешь чего только душеньке угодно!..

— И; конечно, море водки… Без этого с седых времён праздника не бывало. Об этом мы ещё в школьных книжках читали: «На Руси есть веселие — пити»…

Так было.

А теперь на пасхальном столе у колхозников — хоть шаром покати: ни кулича, ни яиц, ни мяса… Пустые щи подают на стол в колхозных хатах…

Посетивши в эти дни очень многих знакомых колхозников, только в одной семье увидел я на пасхальном столе мясо. Глава этой семьи был на заработках в городе и выслал денег на уплату налога. Поэтому жена этого отходника могла к Пасхе зарезать поросёнка.

У голодных, замученных и трезвых колхозников не могло быть праздничного настроения, особенно настроения пасхально–воскресного.

Горе и отчаяние царило в деревне. Везде, даже за пасхальным столом.

Торжественное пасхальное приветствие — «Христос Воскресе!» — «Во истину Воскресе!» — звучало теперь холодно, без души.

Многие после этого приветствия с горечью добавляли:

— Господи, когда же наступит наше воскресение?!

Раньше на Пасху совершалось торжественное богослужение, запоминающееся на всю жизнь,

А теперь — тихо стоит в селе закрытая церковь, с колхозными боронами. И во всем районе, во всей области, не осталось ни одного незакрытого храма, где могло бы совершаться богослужение…

Прежде, в пасхальные дни по всему селу, по всей округе раздавался торжественный колокольный звон, благовест. Всю пасхальную неделю беспрерывно звонили в сёлах ребята, целыми днями не слезая с колокольни.