Чтение онлайн

любое дело в руках горело — когда-то — нынче же смертной муки

горчее даже такая малость, но коз не бросишь, без них и жить-то

зачем?

Размочит корку в последней кружке — запахнет в хате молочным, житним.

...Зевает, крестится, шепчет «оссподи», ныряет в сонную бязь рубашки,

ложится в койку — и воспаряет негромким ангелом над миром спящих.

На сиром пальто не хватает пуговиц —

и пальцы не те, и глаза повыцвели.

Иные приличней оденут пугало.

Но если ты видишь небесных рыцарей,

которые свет, что не всякий выдержит,

и если в руках твоих мир поместится,

то что тебе город, как вечный жид,

идущий навстречу самаррской сверстнице?

За облачным краем горит заря —

закат затянулся, закат зовёт.

А люди безглазые говорят,

что к ветру.

Ты таешь, как в чае мёд.

Прозрачными пальцами сделав знак

молчания — ужасу вопреки,

мне шепчешь чуть слышно: «Последний шаг

похож на начало большой реки,

стремящейся к морю.

Куда б ни шёл,

тебя не обманет твоя вода.

Не бойся.

Запомни: жизнь есть глагол —

и, значит, не кончится никогда».

И срок пришёл, но не было вокруг

ни мира, ни приюта, ни значенья.

Он нёс меня, как маетный недуг

сквозь лихорадку скорого прозренья,

нисколько не отбрасывая тени,

поскольку света не было ещё,

как не было ни тьмы, ни вод, ни тверди.

Витал над сутью абрис юной смерти,

но, оставаясь им неизречён,

не находил ни смысла, ни объёма.

И было всё.

И не было.

Геномы

начальные плела его рука,

но разрушала разом нити связи —

для тёплой глубины первичной грязи

не вызрело и времени пока.

Он был один.

Он был един, но полон

всем, что и сам до срока не назвал,

и то, что скоро сбудется глаголом,

росло в нём, как прибрежный чернотал,

как дикий виноград,

как ежевика,

как морула, делящаяся на

касание божественного мига

и приближенье жизненного дна.

Он нёс меня, но застывал, немея,

он колебался,

он шептал, что-де я

немыслима и в целом неверна.

Но срок пришёл,

и я пришла — идея

набухшего вселенского зерна.

Позиция глины — терпение и покорность,

готовность влажная для воплощенья в форму

критской ли амфоры с длинным изящным горлом

Кем ты проснёшься — решает каприз секундный,

нервные пальцы уставшего демиурга.

Собственно, о категориях ранга чуда

мне рассуждать ли?

Обуженным переулком

мысль моя пробирается, в мелкотемье

падая всякий раз, лишь поманит сущность

замысла, непознаваемого, как время,

замысла первого, чья безграничность душит.

Вязкой средой исполнясь, молись же, глина,

чтобы творец согрел перед лепкой пальцы

и воплотил тебя маленьким панголином,

нежную мякоть спрятав под крепкий панцирь.

Будешь бродить себе по цветущей сельве,

даже не зная, что обитаешь в преддверье рая,

а не, из света выйдя, сражаться с тенью

и подавлять потребность сорваться с края.

Чтобы разбился заговорённый голем,

мало упасть, нужно после ещё подняться

и зашагать по землям недоброй воли,

не вспоминая об окрылённом братстве.

Только, я знаю, глина, придёшь ты вскоре

малым подобием и, не постигнув сути,

выполнишь должное, чтоб затеряться в хоре

сонма подобий прочих.

Чем дальше люди

в пропасть уходят, от замысла отдаляясь,

тем всё сильнее нравятся панголины:

ящеры робкие — тихая божья шалость.

Впрочем, кто знает?

Молись же усердней, глина.

И как из темноты не изъять свет,

и как из тишины не извлечь звук,

так и от бытия не отделить смерть,

поскольку бытия, как и смерти, нет.

Есть влажная глина, гончарный круг,

мерное вращение, нога на педали,

рука, вспорхнувшая на плечо,

любящий взгляд, и едва ли

нужно что-либо ещё...

Разве что тихий вечер, горчинка винная

в глиняной кружке, сыр со слезой,

новая книга, прочтённая наполовину, и

ходики, ухающие совой,

мотыльки, принимающие свечение,

ночь, и над ночью огни —

плавно текущие над головой

реки небесные, звёздные ильмени,

и новый сосуд, ждущий одушевления.

Вдохни...

Когда время ещё дремало в плотном коконе небытия,

и твердь претерпевала терраформические процессы,

у Создателя уже были любимые люди — не ты и не я,

а взлелеянные из жёлтой глины единственного замеса.

Не знаю, зачем Он, слепив их по образу и подобию своему,

дал чуткие пальцы, большие глаза, но слепые души —

признаться, я в древности этой многого не пойму,

но речь не о ней, конечно.