Чтение онлайн

Однако немецкая маршевая рота в эту ночь не собиралась уходить из Борок. Ей действительно сократили время отдыха: с пяти суток — на четверо… Но командир роты хауптман Зилле, получив под вечер этот приказ по радио, счел за благо не оглашать его покамест, а прежде всего, с воспитательной целью, загодя приучать подчиненных к неожиданностям, которые могут обрушиться на их головы во фронтовых условиях, объявить об экстренном выступлении на восток завтра в пять вечера. На сборы предоставить только десять минут и наложить строгие взыскания на неуспевших снарядиться по всем правилам…

А пока в бездействующей сельской лавочке стыли на полках и на прилавках ободранные туши двух коров и семерых овец — последнее, что смогли награбить в Борках для сытного обеда солдаты вермахта. Хранитель ротного продовольствия служил одновременно и караульным.

На маленькой площади перед лавочкой чернела виселица в виде неровной буквы П. Ее несимметричность и даже уродливость объяснялись поспешностью сооружения. Один опорный столбик, в пол-аршина обхватом и глубоко врытый, ранее служил для коновязи приезжавших сюда подвод; а вторая опора была составной из двух толстых жердей, туго прикрученных одна к другой прочнейшей проволокой; для верхней же перекладины была использована отбитая от потолка лавочной кладовой балка с массивным, уже давно заржавевшим железным крючком.

После ранних морозцев снова потеплело в эту ночь. И чуть ли не поминутно менялся ветер. Восемнадцатилетнего постового Хорста Кюна, с раннего детства страдавшего тонзиллитом и поэтому лишь месяц назад мобилизованного, терзало поскрипыванье виселицы. Кюн по праву гордился своей музыкальностью. Поскрипыванье виселицы резало и оскорбляло его великолепный слух. Однако мало-помалу в этом стоне безжалостно перегруженных жердей Кюну стали слышаться человеческие стоны. Все неотвязнее, все томительнее появлялись нелепые мысли, что в едва заметно покачивающемся казненном еще теплится остаток жизни, что старик продолжает страдать и молит прекратить его муки.

Ах как не повезло Хорсту Кюну! Довелось ему караулить в самое глухое, в самое безотрадное время. Предыдущий караульный торчал здесь до половины двенадцатого. До последних минут своих собратьев развлекали веселые голоса, еще не улегшихся в постели… Да и последующему придется полегче, потому что с двенадцати ночи дозорные на мельничной вышке примутся пускать ракеты… Вчера-то светили ракетами с девяти вечера, и хауптман заподозрил: а не от трусости ли? Поэтому сегодняшним дозорным разрешено страховаться только с полуночи. Не повезло Кюну.

Ветер менялся. Когда задувало с севера, когда широкое строение лавочки загораживало виселицу от ветра, вдруг воцарялась тишина. Кюну казалась она еще нестерпимее. Зловещая догадка стучалась в его рассудок: казненный замолк лишь на секунды, сейчас он снова застонет.

Что-то подтолкнуло Хорста Кюна. С автоматом наперевес, он осторожно сошел с шатких ступенек. Шагнул, озираясь, к виселице, чернеющей в темно-серой мгле. Как скользко! Ноги затекли, мозжат. И Кюн покачнулся. Хлюпнула оттаявшая грязь.

Кюн осторожненько переминается с ноги на ногу. Сначала робко, но мало-помалу все решительнее.

Скрип-скрип! Это изнемогает шаткая перегруженная виселица.

Скрип-скрип-скрип!.. Это — отсыревшие, прогибающиеся доски крылечка.

Наконец-то полночь.

Солдат Кюн отбыл уже половину своей смены. Тяжко выстаивать неподвижно. Все же вторая половина будет куда легче. Дозорные вблизи опушки опасного леса вот-вот начнут себя страховать от неожиданностей.

Разведчики долго и напряженно прислушивались к отрывистым и невнятным восклицаниям дозорных на вышке. Настораживало: почему не пускают в ход ракетницы? Не снимают ли посты, не собираются ли тронуться втихую? Вчера дозорные уже с девяти вечера страховались, а нынче? Неужели запас истощился? Беспокойство нарастало. Командир и разведчики постепенно подбирались все ближе к вышке, чтоб улавливать и приглушенный говор.

И когда, громко шипя и потрескивая, взмыла наконец долгожданная ракета; когда, не дав отгореть ее рассыпающимся блесткам, взвилась и другая, все трое вздохнули облегченно. Противник на месте. Теперь — отползать подальше. Менялся ветер и суматошно метались отсветы и тени в неровно колеблемых кустарниках. И вдруг затихающее шипенье россыпи огоньков заглушила резкая стукотня ручного МГ с вышки. Темноту прорезали светящиеся нити… В сторону дороги к Улейке! А значит, в сторону притаившейся группы Барундукова!

Командир и разведчики замерли. Тотчас и над их головами рассеялся веер светящихся трасс. И трое наших опять, уже второй раз за немногие минуты, порадовались: наугад стреляют, сволочи, нервничают.

— Быстрей за высокие ели, — поторопил Шеврук. — Кабы не зацепили ненароком.

Восьмое ноября на исходе. Белесо-дымная мгла заволокла все небо, и дальние перелески стали едва различимы. Стушевалась еще недавно отчетливо черневшая колея на шоссе.

Клинышек елового молодняка в полусотне метров. Здесь расположились в засаде Нечаев и только что принятый в отряд бухгалтер Лепилов. Лепилов рыхловат, оброс соломенно-пегой бородой.

— Глянь на свой хронометр, — Лепилов пошевелил плечами, чтобы хоть немножко согреться.

— Я только что смотрел, — напомнил Нечаев. Он плотнее запахнул у горла товарища воротник тулупа. — Впрочем, изволь… Было без двадцати двух четыре, теперь — без восемнадцати.

— Вот проклятье! Каждая следующая минута ползет все медленнее! Я думал — уже без пяти.

Молчание. Лепилов зябко передернул плечами. Нечаев стал протирать платком затвор шмайсера.

— А часишки-то твои… дамские ведь! Явно! — снова заговорил Лепилов. — А?..

Нечаев не выносил пустой болтовни. Но чувствуя, что напарник его изнемог от ожидания, ответил:

— Они трофейные. Как автомат немецкий мой, как твой карабин, как этот бинокль и как…

Не дав товарищу договорить, Лепилов снял бинокль с шеи и приник глазами к окулярам.

— По-прежнему никакого движения, — пробормотал он. — Вполне можно было поразмяться до четырех. Боюсь, руки затекут. Как тогда ловить на мушку? А, Нечаев?..

— Приказано затаиться. Не двигаться. Неужто не соображаешь? Если ты зыркаешь в бинокль, то немцы тоже не спят!.. Насчет прочего — не беспокойся. Если промажешь, то я подстрахую.

— Тогда на кой нас вдвоем снарядили сюда? Коли ты один справишься? На кой?

— А ты подумай. Может, и смекнешь.

Помолчали. Лепилов перевалился на бок. Принялся сгибать и разгибать ноги.

— А что за люди командир и комиссар? — начал он опять. — А?..

— Ты же был вчера в Улейке, когда они всех наших поздравили с двадцать четвертой годовщиной. Слышал и видел. Еще тебе надо?

— Простачка строишь? Я ж не внешностью интересуюсь.

— А души, видимо, ты разгадал. Раз в отряд попросился.