Чтение онлайн

— Зараз я краще про першую нашу разведку, — сказал Ковеза почти шепотом. — От хлопцев ты чув, як от Щучьего озера ползли мы вчетвером к сараю на отшибе?

— Ну да… Смеялись, когда вспоминали. Кравченко, заглядывая в щель, стоял на ноге комиссара. Дальше не успели — спать завалились.

— Це так. А словечко твое «мистифицировать» — як раз туда подошло бы. Кравченко разглядел: внутри сарая нимцы в картишки резались. Один — цап ведерко, да к озеру, за водой. Мы — тишком — обогнули сарай. Два советских автомата ППД — на четверых фрицев и «хэндэ хох!». Тепленькими взяли: разморило фрицев от игры. На стенке — пять шмайсеров… Взять-то взяли, да только со стороны озера, откуда мы заявились, уже гомон голосов. А спереду сарая — открытое поле. Только что безлюдно было… Но как обратно да с богатым уловом — и бачим: за две хвилины все переменилось!

И справа и слева — нимцы! В полкилометре друг от друга — да с лопатами! Стало быть, нам треба — промеж их. А как? Бачим, а воны рыть начинают. Як бы могилы нам! А до лесу впереди трохи поменей, чем километр. Усек?.. Швыдко разрядили мы шмайсеры, всучили фрицам. И свои ППД, и пятый заряженный шмайсер — под шинели; а в руках — одни лишь ТТ. И пошагали по бокам фрицы с разряженными шмайсерами, а промеж их — мы вчетвером, якобы пленные. Другие фрицы подалей — могилы нам роют, а сами на нас позирают.

— Одного не понимаю, — вставил Нечаев, улучив паузу. — Какие могилы?

Ковеза хохотнул.

— Шуткую. Це мне з переляку тоди помстилось. Ты ж подумай стоило лишь одному фрицу в сторону броситься, и все прахом! А на полпути — знов заковыка. Фриц, який за водой ходил к озеру, вернулся. В перший миг лишь одно заметил: нема в сарае солдат. И давай вопить: «Ганс! Ганс!!» Мы зашагали швыдче. Чуешь, Нечаев? С каждым криком ближе к лесу — грозьба меньшает. И вместе — с каждым мигом грозьба растет. Пятый-то фриц убачил — нема шмайсеров!.. И завопил: «Партизанен!.. Казакен!» Аж я похолодал!.. Але ж — успели.

Нечаев долго и тщетно ждал пояснений. Спросил наконец:

— Успели, поскольку справа и слева появились всего лишь военизированные рабочие, — так я понял из отрывочных упоминаний. Верно?

— Ни. Позирали-то за подневольными самые кадровые!.. Выручили нас — открытость и выдатнее спокойствие. Вось и не поверили кадровые своему же крикуну в першие хвилинки. Може, вин сказився?.. Но кинься мы тикать до лесу — срезали бы.

— А пригнали подневольных — дзоты рыть, верно? Цепочкой до самого озера. Нового рейда конников Доватора боялись, верно?

— То так.

Нечаев громко вздохнул. Угасала надежда выжать из разведчика еще что-либо.

Внятное в наступившей тишине гуденье броневиков доносилось уже с той стороны, откуда вслед за стукотней «дегтярей» и россыпью автоматов раскатывались орудийные залпы.

— Стянулись обратно, к Велижу, — заключил Ковеза. — Еще трохи почекаем и пидемо.

Снова безмолвие. Непосильное для Нечаева: слишком он был переполнен всем пережитым за последний час: ожиданием Ковезы, поднявшегося наверх, едва стали слышны близкие голоса немцев, нарастающей горькой уверенностью в гибели разведчика и приготовлениями к тому, чтобы взорваться вместе с врагами, спускающимися к навьюченным лошадям.

И сейчас Нечаева так и подмывало рассказать о своей тоскливой покорности всем навалившимся в июле бедам, и о том, что горюя о вероятно погибшем разведчике, сам он уже, готовясь погибнуть с честью, не чувствовал и следа прежней обреченности… Рассказать о том, как изначальная благодарная радость его первых дней в отряде постепенно соединялась с удивлением и жадным любопытством и чуть ли не мальчишеским восторгом… Ему, глубоко мирному и тихому человеку, в эти минуты чудилось, будто бы он издавна мечтал единственно лишь о том, чтобы воевать именно в таком отряде, рядом с такими, как старший сержант Ковеза, политрук Клинцов и старший лейтенант Шеврук… Сорокалетний учитель ощущал себя сейчас первоклассником, счастливым от сознания, что вскоре перейдет уже во второй класс. И не утратив склонности к тому, чтобы посматривать на себя как бы со стороны, он в душе и посмеивался над этим своим ощущением, и радовался ему. Да и всей разгорающейся ребячливой своей любознательности.

Не найдя способа снова разговорить славного разведчика, Нечаев решил попросту рассердить его. Надо полагать, это не столь уж трудно. Раз уж явно не по нутру Ковезе критические замечания об отсутствующих, раз уж он живехонько заступился за разухабистого Хомченко, то не стерпит, если проехаться насчет самого командира.

— Как по-твоему, старший сержант… А почему наш командир иногда… вроде бы хмурый?

Ковеза прищурился. Пристально оглядел напарника. Словно впервые встретил.

— Ишь, чего тебе взбрело!

— Я затем это спрашиваю, чтобы… Как иногда случается, не разбередить бы ненароком душевную рану какую-то…

— Не задавайся! Не твоим рылом хрен копать. И помощней тебя субчики были, которые метили разбередить. А не вышло.

— Признак сильной души, — подхватил Нечаев, нащупывая должный тон. — Умышленным наскокам она неподвластна… Зато чисто случайные зачастую способны.

Козеза перебил:

— А ты по какой пауке наставник?

— Литературу в старших классах. И русский язык.

— Видкиля вин узявся, такий закон, щоб и наставников на войну тягать?! — горестно вздохнул Ковеза. — Без вас управились бы…

Однако Нечаев ощутил в этой жалобе на закон едва прикрытое самоосуждение собственной, внезапно прорвавшейся грубости. Поэтому помалкивал, давая дозреть этому раскаянию.

— Не згода балакать о тим, чего сам не бачив, — нерешительно начал Ковеза и замолк.

Нечаев ждал.

— Слухай же… Був у них в полку храбрый командир. И був его замисник, хитрован и скорохват. Вин и зробыв — наклепав на старшего. И — на его место! Полк — поблиз границы. Фашисты шандарахнули — замисника чуток зацепило. Вин швыдко на газике вдогон лазарету. Зато наш командир огнем «максима» прикрывал всех, когда прорывались… А ночью разведчики вытягнули. Не то истек бы кровью. Вось и щемит у него сердце до сей поры.

Разведчик ухватился за обнажившийся корень сосенки. Да, не красноречив он был. Однако за немногие секунды рассказа — почти насильно выжатого из него — так волновался, что не сразу ощутил, как скользнула нога по откосу.

…Прислушиваясь к разрывам снарядов — немцы обстреливали лес из «самоходок», Клинцов сказал:

— Слово «малодушие» у нас имеет лишь один единственный смысл. Это недостаток отваги. Попросту трусоватость, узковато, по-моему. Хотя в главном и правильно. Прислушайтесь к звучанию: малодушие… Мало души, значит. И самое отвратительнее малодушие, когда стараются не ради победы, а ради своей шкуры.

Клинцов помолчал. Переждал: где громыхнет «отшелестевший» над головами снаряд? Многие взглянули на компасы, когда рвануло…

— Снова очередную площадь обрабатывают, — заключил Шеврук. — Зараз подадимся в уже крапленую…

Клинцов наклонил голову, соглашаясь. И продолжал:

— По-моему, у нас важнее, чем в обычном фронтовом подразделении, сознать емкость этого понятия — мало души… Мы с командиром видели, когда набирали добровольцев: некоторые вызвались идти в тыл врага прежде всего потому, что видели множество возможностей отличиться. Притом лично. В этом, вообще говоря, нет ничего плохого. Кому только двадцать, ясное дело, тех обуревает стремление проявить себя. Помнишь, — Клинцов быстро повернулся к Шевруку, — как мы перед отходом свои восемнадцать лет вспоминали?..