Десантура
Шрифт:
Да не простая пехота. Ягеря. Очень уж грамотно они начали отжимать от позиций минометчиков отделение рядового Невстроева. Пришлось отползать под огнем. И огнем метким. Почти сразу же замолчал автомат Пети Черепова. От отделения, похоже осталось лишь двое.
– Вагиз! Вагиз! Слышишь меня?
– орал ткнувшись в снег Гриша.
– Слышу, командир!
– донесся крик татарина. Первый раз, между прочим, командиром назвал...
– Уходи влево! Я вправо дерну! Растащим фрицев!
– Не могу, командир! Я в задницу ранетый!
– проорал ему Вагиз.
– Чтоб тебя...
– ругнулся Невстроев и пополз в сторону Гибадуллина.
Но тут же замер, застонав. Пуля больно ударила его в левое плечо, отрикошетив от каски. Потом еще одна. Уже сама по себе. Рука тут же онемела.
– Хана мне, командир!
– раздался вдруг стонущий крик Вагиза.
– Подходят, кажется! Аааааааа! Ааааа...
Взрыв разметал остатки крика по лесу.
Еще несколько пуль воткнулись в спину Гриши, выбив из маскхалата красные брызги.
'Ну, все. Убили...' - подумал он, сдергивая кольцо с единственной в его отделении гранаты типа Ф-1. 'Хорошо, хоть пожрать успел...' И потерял сознание. В себя он уже не пришел, но рука его разжалась именно тогда, когда к его телу осторожно подходили трое немцев из ягд-команды эсэсовской дивизии 'Мертвая Голова'.
А Петю Черепова подобрали уже после стычки, когда бригада ворвалась на позиции, оставленные фрицевскими минометчиками. Ему повезло. Единственная пуля вошла ему в висок и вышла из другого, на задев каким-то чудом, ни кости черепа, ни головной мозг. Его эвакуировали в лагерь раненых на Гладкое болото, где он, придя в сознание и ждя самолета на Большую Землю шутил - А нет у меня мозгов! Вот немец и не убьет меня! А сам все вспоминал Гришку и Вагиза...
Мишку же съели в тот же вечер. Вместе с костями и печенью...
24.
– А вы, Николай Ефимович, поддерживали связь с тем батальоном, который ушел на старую базу?
– С батальоном капитана Жука? Пока была возможность - поддерживали, - ответил Тарасов.
– Каково положение было у них?
– Насколько я знаю, их постепенно эвакуировали оттуда. До наступления оттепели самолеты регулярно садились на болото.
– А когда снег стал таять?
– продолжал спрашивать немец.
– А этого я уже не знаю. По объективным причинам, - Тарасов машинально коснулся белой повязки на голове.
– Тогда предположите, герр подполковник! Вы же должны хорошо знать Жука. Что он будет делать, когда самолеты будут не в состоянии приземляться?
Тарасов посмотрел в окно. Снег на улице уже давно превратился в жидкую кашу. Уже при первой попытке прорыва часть десантников побросала лыжи. Действительно, не сегодня-завтра, Жук останется без связи с Большой Землей. И что тогда?
– У Жука есть два варианта. Либо ждать, когда земля высохнет, либо идти на прорыв, - ответил комбриг обер-лейтенанту.
– И то, и другое - самоубийство, - усмехнулся фон Вальдерзее.
– В первом случае - медленное, во втором - быстрое. Но есть и третий вариант. Вы можете обратиться к своим солдатам и уговорить их сдаться. Так будет проще всем. Мы относимся к пленным гуманно, вы - живой пример. Гарантируем им медицинскую помощь, еду, безопасность.
Тарасов посмотрел в голубые глаза немецкого аристократа. И вспомнил, вдруг, ту деревню. И покачал головой:
– Нет.
– Вы отказываетесь помочь своим солдатам? Мне кажется, это ваш прямой долг командира - беречь их!
– Мой долг как командира - выполнение поставленной боевой задачи. Я ее выполнить не смог, а потому я им больше не командир, - жестко ответил Тарасов.
– Тем более, это же десантники.
– Фанатики?
– Комсомольцы. Они, скорее, застрелят меня, если я приду к ним с таким предложениям.
– Вы не поняли. Никто Вас не собирается отправлять на это болото, - усмехнулся фон Вальдерзее.
– Мы сделаем листовку и с нее вы обратитесь к своим бойцам.
– Нет. Ничего писать я не буду, - снова покачал головой Тарасов.
– Напишем мы. Вы подпишите.
– И подписывать тоже не буду.
– Вы упрямец...
С этим Тарасов согласился.
– Значит, вы отказываетесь сотрудничать с нами?
– прищурился обер-лейтенант.
– А вот этого я не говорил...
– подполковник улыбнулся. Правда, улыбка получилась кривой. Наверное, из-за ранения. Наверное...
**
По какому-то странному совпадению - именно в тот момент, когда подполковник Тарасов и обер-лейтенант фон Вальдерзее обсуждали судьбу первого батальона, капитан Жук обходил своих бойцов.
Раненые отлеживались в своих шалашиках, ожидая ночных 'уточек'. Они не знали, что самолетов больше не будет. Вообще. Невозможно сесть на перемешанную жижу из стремительно тающего снега и болотной грязи. Разве что на поплавках. Не на лыжах. Только вот не было у авиации Северо-западного фронта поплавков для 'У-два'. Последний самолет пару ночей назад так и не смог взлететь, завязнув по брюхо в болоте. Летчик ходил вокруг машины мрачный - все заглядывал под крылья, проверял зачем-то расчалки.
Да и в шалашах спать было уже почти невозможно. Вода протекала через хвойные подстилки, не обращая внимания на мат десантников. На этот же мат не обращали внимания и немцы, сменившие тактику.
По лагерю три раза в день открывала стрельбу какая-то батарея. И ведь ровно по расписанию. В девять, в час и пять пополудни.
'Завтрак, обед и ужин' - мрачно шутили десантники.
Количество раненых и убитых росло.
Необходимо было что-то предпринять. Но что? Идти по этой густой жиже почти сотню километров и с боем прорываться через линию фронта? С ранеными на руках?
– Твою же мать, все руки отбил...
– внезапно сказал один из бойцов, когда Жук проходил мимо.
Капитан повернулся к десантнику. Этот был не из его батальона. Легкораненый.
– Фамилия, рядовой? Сиди, не вставай.
– Рядовой Пекахин, товарищ командир, - глядя сверху вниз, ответил боец.
– Почему ругаешься при комбате?
– война войной, а дисциплину поддерживать надо.
– Диск никак не могу зарядить, - пожаловался Пекахин.
– Пальцы поморозил, не слушаются.
И впрямь. Диск для ППШ на семьдесят два патрона и здоровыми руками зарядить сложно. Пружина норовит выскочить и в лоб дать. Собирай потом патроны в снегу, ага... А пальцы у парня и впрямь... Почерневшие, опухшие...