Десантура
Шрифт:
– Вот здесь, - ткнул подполковник карандашом.
– Мы должны были ударить одновременно с группой генерала Ксенофонтова. Впрочем, до этих мест еще надо было добраться. А началась оттепель. Снег превратился в жидкую кашу. Шагнешь с лыж в сторону - и полные валенки воды. И. по прежнему, не хватало продуктов.
– Как осуществляли эвакуацию раненых? Вы же не могли прорваться на старую базу под Опуево?
– Господин обер-лейтенант... Честное слово, я плохо сейчас понимаю как летчикам это удавалось. 'У-два' садились на поляны, просеки, разбивались некоторые, конечно. Но большинство взлетали.
– Но ведь грузоподьемность ваших 'швейных машинок' очень мала!
– воскликнул немец.
– Да. Один самолет поднимал двоих в кабине и двоих в грузовых люльках под крыльями. Долго ждать мы не могли, но и бросить раненых тоже не могли. Поэтому им обустроили лагерь на болоте Гладком. Там же соорудили и взлетно-посадочную полосу. Сами же двинулись на юг, в сторону линии фронта...
**
– Ильич, передай там...
– Тарасов замялся, держа за руку тяжелораненого комиссара бригады.
Что передать? Разве можно передать словами то, что они здесь пережили и все еще переживают?
Курочкину и Ватутину нет дела до осунувшихся, почерневших, изголодавшихся десантников. Им главное - выполнение задачи.
– Передай, что бригада держится и продолжает выполнение боевой задачи.
Мачехин осторожно кивнул, а потом что-то прошептал. Тарасов не расслышал - рядом урчала мотором 'уточка'. Подполковник наклонился к комиссару, лежавшему на волокуше.
– Гринев...
– расслышал он одно слово.
– Нет, Ильич. Не нашелся. Мы отправили поисковые группы, но пока безрезультатно. А найдется - лично пристрелю. И товарищ Гриншпун мне поможет. Так, особист?
Особист молча кивнул.
– Товарищи командиры! Давайте быстрее! Мне еще пару рейсов надо бы сделать!
– подошел высокий усатый летчик.
Тарасов присмотрелся:
– Лейтенант? Видел тебя, вроде?
– Так точно, товарищ подполковник. Я вас на Невьем Мху нашел. Помните? Зиганшин моя фамилия. Вы меня тогда чаем угощали. Брусничным.
– Зовут-то тебя как, лейтенант?
– Сергеем, товарищ подполковник.
– Сережа... Ты уж аккуратнее комиссара доставь. Постарайся, - Тарасов положил здоровую руку на плечо лейтенанту.
– Не буду я стараться, товарищ подполковник. Когда стараешься - не получается. Надо - значит, надо. Доставлю, не волнуйтесь. А потом за вами прилечу.
– Что значит за мной?
– удивился Тарасов.
– Ну, вы же тоже ранены.
– показал летчик на перевязанную руку комбрига.
Тарасов отмахнулся:
– Ерунда! Пуля насквозь прошла. Кость не задета, нервы с сосудами тоже. Царапина!
Летчик замялся:
– А другой подполковник сказал, что есть приказ комфронта, что всех раненых командиров эвакуировать в первую очередь. Даже легкораненых.
Тарасов переглянулся с Гриншпуном:
– Какой подполковник?
– Да я перед вылетом его видел...
– Где?!
– почти одновременно крикнули особист и командир бригады.
– На базе! Пока самолет загружали продуктами, я в курилке торчал. И тут смотрю, сверхсрочник садится...
– Кто?
– не понял Гриншпун.
– Ой, простите... 'Р-5', самолет такой. Мы его 'сверхсрочником' называем. Сильно стар, дедушка. Но летает. Я узнать пошел у летчика - что там да как. А оттуда бойца выгружают. Он на всех матом ругается, шипит - особенно, когда рукой пошевелит. Потребовал срочно ко врачу, а потом в штаб фронта его доставить. Назвался подполковником... Как же его...
– Гриневым?
– воскликнул Тарасов, играя желваками.
– Точно. Гринев. Вот он и сказал про приказ. Товарищи командиры... Мне лететь пора...
– Грузите комиссара!
– приказал Тарасов своим бойцам.
– А ты, лейтенант, вот что передай - я эвакуироваться не буду. Выйду, как планировалось. Вместе с бригадой.
Летчик пожал плечами:
– Настаивать не буду. Мое дело маленькое, я ведь просто извозчик...
– Ну вот, извозчик - запрягай свою кобылу и вперед!
Тарасов снова наклонился к Мачехину:
– Удачи, Ильич!
Потом осторожно пожал ему кончики пальцев.
Потом отошел в сторону, кивнув Гриншпуну:
– Дезертировал Гринев? Как думаешь, особист?
– Формально - нет, фактически...
– Гриншпун почесал свой горбатый, еврейский нос.
– А меня сейчас формальности не интересуют, - отрезал командир бригады.
– Тарасов сбежал? Сбежал. Какие могут быть оправдания? А давай, уполномоченный, и я дезертирую! Тьфу! Эвакуируюсь! Кто людьми командовать будет?
– Там разберутся, товарищ подполковник, - хмуро ответил особист.
– Там - разберутся.
– Как бы нам с тобой не досталось от этих разборов, - вздохнул Тарасов. А потом обернулся:
– Погрузили комиссара?
– Так точно, товарищ подполковник, - крикнул лейтенант Жиганшин.
Тарасов молча махнул рукой.
Бойцы облепили фюзеляж и крылья самолета, дождались, когда урчание мотора превратится в рык, и стали его толкать.
Колеса проваливались, самолет подпрыгивал и снова цеплял брюхом мокрый снег. Десантники же пытались бежать и толкать его. Пытались, потому что сами то и дело падали и проваливались по колено.
Но все же толкали. И вот биплан чуть подпрыгнул, еще... Пацаны на бегу подталкивали его парусиновые крылья вверх...
Взлетел, смахнув крылом с разлапистой елки сугроб, шумно упавший на землю.
Взлетел и, тяжело покачивая крыльями, отправился домой. Для комиссара бригады - товарища Мачехина - война временно закончилась.
Для Тарасова и его измученных бойцов - продолжалась.
**
Старшина Василий Кокорин и ефрейтор Коля Петров лежали в подъельнике.
– Вась, я устал по самое не хочу, - вяло сказал ефрейтор, глядя равнодушными глазами в голубое - апрельское уже - небо.
– Я тоже, Коль, - так же вяло ответил рядовой.