Чтение онлайн

На улице ее остановила какая-то женщина:

– Что с тобой, хорошая моя?

Отчего ты плачешь в три ручья?

И Катерина прерывающимся от рыданий голосом ответила:

– Я могу вам сказать, почему я печальная:

все кругом говорят, будто я гениальная.

Я сижу над уроками - не разгибаюсь.

Виновата ли я, что всегда расшибаюсь?

Она хотела сказать "всегда ошибаюсь", но женщина этого не знала и, подумав, что девочка бредит, отвела ее к врачу.

Врач осмотрел "больную" и велел ей сказать "резеда". Катерина тут же сказала, правда на свой лад:

– Лебеда!

Доктор, конечно, подумал, что она смеется над ним, но у нее и в мыслях ничего подобного не было. Напротив, она надеялась, что этому замечательному доктору удастся наконец-то вылечить ее от необычного дефекта речи, и смело начала:

– Рассказать давно хочу

про болезнь мою рвачу,

но, к несчастью, не бывала

до сих пор у коновала...

Врач пришел в ярость: это было слишком - назвать рвачом и коновалом такую знаменитость, как он! И где? В Поэтонии, славящейся своими вежливыми жителями! Нет, он этого так не оставит! И доктор вызвал полицейского, с тем чтобы тот препроводил Катерину к родителям и посоветовал поместить ее в Дом поэтического перевоспитания.

По дороге, упираясь изо всех сил, Катерина попыталась растолковать полицейскому, что, собственно произошло:

– Верьте, я сама не рада...

Я ошиблась... Вот засада!..

Можно было вас не звать:

Я хотела расстрелять...

Полицейский содрогнулся. Откуда ему было знать, что под "засадой" Катерина подразумевала "досаду", а произнося страшное слово "расстрелять", имела в виду мирное "рассказать"? Уверенный, что имеет дело с особо опасной преступницей, он защелкнул на ней наручники и вместо дома доставил ее в тюрьму.

Дверь камеры захлопнулась за ней, и Катерина долго-предолго плакала. Мало того, что бедняжку никто не понимал, никто не любил, так теперь ее еще и заперли в этих холодных стенах! Катериной овладело великое отчаяние, под бременем которого сердце ее сжалось в маленький комочек. Как только ей разрешили отправить родителям письмо, она написала:

"Я пишу из заточения.

Ах, какое наслаждение:

вашу дочь судить хотят!

Нужен лучший автомат"

Если верить записке, она жаждала крови, и, разумеется, никакого автомата мама с папой ей не прислали (в результате она осталась без адвоката). В то же время у родителей появилась надежда, что тюрьма исправит Катерину: если бы в тюрьме было очень плохо, разве она написала бы, что сидеть там - наслаждение?

Судья, знаменитый поэт с прекрасными голубыми глазами, спросил подсудимую:

– Обвиняемая виновна? Да или нет?

Пусть правдивым будет ответ.

Катерина прижала руку к сердцу и торжественно поклялась:

– Не виновата ни капли я,

верьте мне, господин свинья!

Все в зале суда так и ахнули. Прокурор вскочил на ноги:

– Не допущу такого позора.

Требую смертного приговора!

Какого позора? Что она сделала? Ответила на вопрос господина судьи, только и всего. И, веря в торжество справедливости, она закричала:

– Я не совершила преступления,

но готова попросить отмщения!

Она хотела сказать "прощения", но у прокурора не было причины не верить собственным ушам, и он пришел в еще большую ярость:

– Хорошо известно многим:

никогда я не был строгим,

но сейчас, как никогда,

буду строгим, господа.

Я преступницы подобной,

невоспитанной и злобной,

разрази меня гроза,

не видал вовек в глаза.

Пусть найдут, что я жестокий,

умоляю суд высокий

внять призыву моему,

посадить ее в тюрьму.

Не на годик, не на десять

посолидней срок отвесить,

в общем - что там говорить!

к ста годам приговорить.

Бедняжка Катерина похолодела от ужаса. Сто лет тюремного заключения! За что! Если допустить, что она нарочно грубила людям, даже и тогда подобный приговор - неслыханная жестокость. И она закричала об этом:

– Чем я вам не угодила?

Даже если я убила,

за решетку тем не менее

за такое преступление

не должны людей бросать.

Справедливей - забодать...

Но что она говорила? Она не сомневалась, что справедливее было бы не забодать ее, а оправдать:

– Нет, зачем же забодать!

Я не то хочу сказать.

Верьте слову моему:

я мечтаю сесть в тюрьму.

В отчаянии от ошибок, она ошибалась снова и снова, и все смотрели на нее с возмущением. Прокурор кипел от гнева: на скамье подсудимых он видел закоренелую преступницу, совершенно лишенную чувства поэзии, что считалось в Поэтонии тягчайшим преступлением. И только судья все внимательнее и внимательнее слушал Катерину. Этот замечательный поэт отличался на редкость тонким поэтическим слухом, уловившим в ответах обвиняемой некоторую странность. А обвиняемая, плача и заикаясь, несла уже что-то совсем невразумительное:

– Вам не понять...

Какой там оправдать!

Я хочу кровать...

Пятью пять

двадцать пять...

Я не гениальная...

Слово завиральное...

Снова карнавальное...

Рифма распроклятая!

Разве виновата я?

Вата...

Не желаю автомата,

мне нужны котята,

ничего другого...

Виновато слово!

Мне нужна подкова,

нет, обнова,

нет, не слово...

Ну конечно, слово!

Как я бестолкова...

Глядя на Катерину большими голубыми глазами, судья решительно ее оборвал:

– Тут кончается стишок,

так что ротик - на замок!

Катерина умолкла. Она видела сквозь слезы, как судья поднялся, собираясь огласить приговор. "Сто лет зимы!" Да при чем тут зима? Сто лет тюрьмы - вот что ее ждет, сто лет за решеткой!

В наступившей тишине судья величественно произнес:

– Да, преступление совершено,

только насколько серьезно оно?

Предположениям верить не станем,

а в Поэтический Кодекс заглянем...

Плохи ее дела. Какие еще обвинения собирается искать эта свинья, то есть этот судья?

Тем временем судья, полистав Поэтический Кодекс, продолжал:

– Важное в Кодексе есть положение

про поэтическое воображение:

"Большее трудно назвать безобразие,

чем поэтическое однообразие!".

Предан душою и телом искусству,

я доверяю в поэзии чувству.

Так ли преступница непоэтична?

Или она говорит непривычно?