Чтение онлайн

Блаженство это длилось недолго - открылась кормушка, и грязная рука просунула завтрак - каждому по двести граммов хлеба-чернухи и по кружке кипятка. Вот и все меню...

Поплыл день, как в мареве сна... Двоих сокамерников Клячи вывели на работу, что явилось толчком к его долгим возмущенным воплям ("а почему не меня?!"), кои стихли лишь после появления злого прапорщика и удара дубинки по тощим Клячиным ребрам.

Он заскучал, потирая ушибленное место и тихонько матеря злого прапора.

Теперь он упорно и настойчиво, много дней, будет выискивать, на ком бы выместить свою злобу...

Тут-то его грубо позвали:

– Ветрогон! Тебя к майору Медведеву! Быстро, не чесаться!

Он не чесался, он важно шел к майору, печальный и строгий, как гладиатор на последний бой.

ЗОНА. МЕДВЕДЕВ

С утра я побеседовал с тремя осужденными, и картина нарушений в моем злополучном отряде хоть чуть стала проясняться.

Сознался в драке еще вчера дерзкий, но уже потухший в изоляторе Бакланов; Кочетков и Цесаркаев отмолчались, - понятно, зачинщики. Последний, отзывавшийся на кличку Джигит, заинтересовал меня особо. Знал я таких лихих кавказцев, кто удары судьбы принимал стойко и даже с юмором. Этот не страшился самых жестоких наказаний, а значит, если возвысится в Зоне, обрастет преданными дружками, то натворит немало бед, много крови попортит. А возможно, здесь кроется и наркота. Тогда дела принимают более серьезный оборот...

Может, самому мне покурить анашу, чтобы понять, за что зэки могут убить друг друга, что за сила такая в этих обкурках?

Вот и Кляча. Что ж он такой злой-то? Скоро на волю, надо бы злость зэковскую тут оставить. Скоро с нормальными людьми будет общаться... Вон глазом как водит, грозный...

– Здрасьте, - буркнул не глядя и плюхнулся на стул, а сам готов прямо броситься - только тронь. Ничего, это мы тоже проходили...

– А что у тебя за фамилия такая, редкая?
– начал я издалека.

– Дятел - по-хохлячьи, - нехотя буркнул зэк.

– Что собираешься делать на свободе?
– спрашиваю после тягостного молчания.

– Ну, работать... ну...

– А без "ну"? Надолго на свободу, сам-то как думаешь?

– А хр... шут его знает...
– И тут cpaзy его как прорвало.
– Ты, начальник, зубы не заговаривай. Я не фраер! Стричь пришли - стригите, и дело с концом. Шерсти же в стране не хватает - нас, как баранов, корнаете. Стригите. И все, остального ничего не знаю. Ни кто парикмахера вашего бил... ни ваших цитатников слушать не хочу. Хватит, наслушался... за пять лет. Лишь бы выудить побольше из человека, а потом - бац!
– и в клетку птичку. Чего щеритесь?

Я улыбался, смешно за ним было наблюдать - сгорбленный, злой, взъерошенный. Кричит тоже как клоун...

– Чего ты кричишь? Сам во всем виноват, - отвечаю ему спокойно.

– Да?
– взвился он.
– А семерик по малолетке за какой-то паскудный ларек это нормально, да?

– И что?

– А то. Тогда все у меня и покатилось...

– A чем ты недоволен?
– Тут уже я злиться стал - тоже мне жертва.
– Грабил - гpaбил, бил людей - правильно посадили. Заслуженно.

– Заслуженно...
– язвительно передразнил Дробница.
– В этом-то вся ваша справедливость - семь лет за "чистосердечное признание", - опять комично передразнил судью, вынесшего ему когда-то приговор.

– Ну а во второй раз?
– даю ему излить слова: потом легче будет с ним говорить.

– Поумнее уже был, второй раз. Уж без явки с повинной, это оставьте для придурков, которые завтра у вас приторчат. Пять лет, как видите. А все ж на два года меньше, чем с повинной вашей...

Нет, не получится у нас разговора. Я всякий интерес к нему потерял. Пусть живет, как хочет...

– Понятно, значит, не веришь теперь никому? Ни признаниям чистосердечным, ничему...

– Да. Ничему не верю. Молодости не вернешь.

– Мать одна живет?
– перевожу на более теплое для него.

– Ну...

– А друзья?

– Чего друзья? Друзья... Был у меня один, вместе и спалились, я его отмазал, ушел он из зала суда...
– обреченно махнул рукой Дробница.
– А ведь выросли вместе, в одном дворе. Расколись я тогда на суду - все, сам Бог его бы не отмазал...

– Ну? Жалеешь, что ли?

– А...
– скривил рот.
– Вышел когда я на свободу, так он со мной и здороваться не захотел. Как же - инженер, он за то время институт окончил. А мне даже на завод устроиться не помог...

– Врал, значит, суду. Какая ж это явка с повинной?

– Да какая разница... взял на себя все паровозом. Спас эту шелупонь.

– Ну а теперь хоть он по-людски живет?

– А я - не по-человечьи?
– вскидывается.
– Копейка такому корешу цена. Хотя друганы есть на воле.

– Воры?

– А хоть бы и так!
– с вызовом роняет Кляча.

– Понятно...

ЗОНА. КЛЯЧА

Кивает, понятненько, мол. Понятливый. Знай, что у меня твои байки вот уже где сидят, дайте спокойно освободиться.

А он все накатывает: злобы, говорит, в тебе много, зависти. От зависти все зло и преступления. Мол, у другого получилась жизнь, а у тебя нет, вот ты и бесишься.

Я смотрю на него, как на пустое место.

– Вижу, - говорит, - что не любишь ты эти лекции. Так чем займешься на воле?

– Что, не грузчиком же мне ишачить... Там водка опять... А на завод с моим здоровьем тоже не в жилу, носилки поднять не могу, там своих халявщиков море.

– Ну, так куда?

– Не знаю... Не пытай.

– Хорошо. Я устрою тебя на завод.
– Не врет, вижу.

– А вы кто - Дед Мороз, всем подарочки принес?
– ехидничаю, уже из вредности... зря, вдруг и впрямь поможет чем.

С другой стороны, видал я его фуфлыжную помощь, есть еще на воле друганы, в обиду не дадут, не сдохну с голоду.

– Жена где?
– Совсем в душу лезет, а я, как завороженный, отвечаю, не могу его на место поставить. Устал просто хорохориться, вышел весь.

– Замуж... уканала...

Тут и говорить не о чем стало. Ну, он, правда, на прощание хоть одно доброе дело сделал.

– Выходить на свободу лысым - не дело, - говорит, - понятно, люди сторониться будут - зэк. Прическу оставим - это раз. Второе - выпускать из изолятора не будем, не умрешь. А выпусти тебя сейчас... Знаю, соберетесь, вся отрицаловка, скопом, начнете проводины делать - чифирь трехлитровыми банками мутить и квасить...

Киваю - а как же.

– Последнее - что у тебя с Сычовым? Скажи мне, и это будет последний твой разговор со мной здесь, следующий - на воле. И здесь больше ни с кем ты не свидишься, они для тебя - отрезанные ломти... С изолятора на свободу выйдешь.