Чтение онлайн

– Понял...

Снисходительно улыбался Квазимода: никаких иллюзий насчет семьи собственной давно уже не строил и не думал о ней...

Заметив теперь уже лирическое настроение Бати, Володька спросил то, на что до этого не решался:

– Бать, а как ты? Ну, почему тебя Квазимодой называют?

– Хм-хм, - усмехнулся Батя, - это с пятьдесят шестого года так нарекли, тогда только восемнадцать мне стукнуло, моложе тебя был. Поначалу как шутка была, а потом прижилось. Да и сам привык. Наколка вот, сам видишь... Посмотрел на запястье, где красовалось - "Квазимода", а рядом две буквы "БР".

– А эти две буквы что означают? Бригадир?

– Много будешь знать, быстро состаришься... и Натаха разлюбит, - улыбнулся Воронцов.

И попытался Батя объяснить то необъяснимое, что и сам Лебедушкин ощущал: прозвище это выражало не столько степень уродства его старшего друга, сколько его недюжинную силу. И потому оно звучало уважительно, угрожающе, а не в насмешку.

– Ну а шрам откуда?
– решился задать и этот давно волновавший вопрос Лебедушкин.

В ответ Батя только посопел, и это означало, что он недоволен вопросом, лучше не соваться к нему с ним. Володька, поняв бестактность свою, смолк.

– Иван Максимыч! Кваз!
– окликнули Батю из соседнего прохода.
– Айда чай пить!

Володька даже не понял сначала - кого зовут, никто не обращался к Бате по имени-отчеству. А он еще и Иван Максимович, гражданин СССР, уже и Иван Максимович, заработавший отчество годами и авторитетом...

Пошла по кругу эмалированная кружка с чифирем. Каждый, по очереди наклоняя стриженую голову, делал два обязательных глотка и передавал сидящему рядом по часовой стрелке - таков ритуал. Кружек в бараках хватало, но так уж повелось по неписаному закону - пить из одной и обязательно по два глотка. И это чаепитие сближало людей как в добрых, так и в злых помыслах.

– Слышь, Максимыч, наш начальник отряда новый, Медведев, подстреленный, хихикнул шут Крохалев, - замполитом раньше служил, не хухры-мухры. Рука-то в локте, видел, не сгибается - с фронта, говорят. Герой... Мамочка!

– Кроха, пей, не микрофонь...
– задумчиво сказал Батя и вдруг вспомнил все: эту руку... бунт... ночное ожидание смерти... внимательные глаза молодого лейтенанта... Точно, он. Вот и встретились...

– Что же...
– продолжал язвить Крохалев.
– Гусек уже заработал у него пять суток ШИЗО. И свидание на трое суток, - он дотошно отцеживал нифеля (листки чая), - с зазнобой, сказал, от больной матери должна приехать.

– За что?
– без интереса спросил Квазимода.

– Да насчет матери здорово Гусек сбрехнул, - ощерился бритый трепло, показывая на сидящего рядом Гуськова.
– Иначе "хозяин" и все бы пятнадцать суток влепил.

– Ты же и сам просил свидание...

– Но мать-то не болеет, - улыбнулся хитро Кроха.

– Какая разница, - недовольно бросил Гусек.
– Все матери в этом возрасте болеют. Тем более, когда нас дома нет...

– А почему не на работе?
– поинтересовался теперь и Володька.

– Так мы с Гуськом освобождены.

– А когда выйдете?

– А работа не сосулька, - сострил Кроха.
– Может, и ты останешься, а? Это он к Бате обратился.
– Кости на солнышке погреешь? Один день ничего не даст, а так... веселее будет. Больничку обманем - куреха еще у нас осталась, специальная, от нее сразу температура подскакивает...

– Нет, я эту тварь курить не буду, - твердо сказал Квазимода, смачно допивая "пятачок" - последний глоток чифиря. Чай разносился по всему телу и будоражил его сладкой истомой, во рту был целый вкусовой букет, что будет еще долго, до ночи, сладить и сглаживать барачные запахи - прелости, газов и тоски.

– Тварь-то тварь, а температуру поднимает!
– ответил весело Крохалев. Попробуешь, Лебедь?
– обернулся к Лебедушкину.

– Не-а, - помотал тот головой, встретившись с тяжелым взглядом Бати.
– А где вы ее откопали, как называется?

– Да хрен ее знает, искусственное волокно - не наркота, можно хавать, махнул рукой рябой шут.

Прискакал Васька, осматривая черным глазом каждого, давая как бы ему оценку своими вороньими мозгами.

– Что-то ни начальства не видать, ни козлов...
– оглядел Квазимода барак.

– Опять заседают, суки, - процедил Гусек.
– Не успел этот Мамочка прийти, как уж третий раз козлов своих новых собирает... акты все читают...

НЕБО. ВОРОН

Так, уважаемый "Достоевский"...

По поводу вороньих мозгов я бы попросил более не пускаться в рассуждения, вас не красящие. Видимо, мне придется войти с вами в контакт, дабы прекратить все это словоблудие вокруг моей персоны... Как у вас там внизу говорят - "за козла ответишь..." Кстати, козлы - это активисты, которых собирает Медведев, его верные люди, для справки тем, кто мало знаком с этим миром, я-то отдал ему уже без малого сорок лет, могу и "по фене ботать", и ничего зазорного в этом, кстати, не вижу, язык как язык, не хуже и не лучше любого другого, очень даже образный, должен заметить. И потому я не совсем понимаю, в чем причина столь малого его употребления и гонений на него. Все-таки люди - ужасные консерваторы, часто делают себе же преграды к пониманию друг друга. Ну, это не моя епархия, пусть разбираются сами. Да, Язык Неба не терпит сквернословия, и я говорю на нем; но, будь я человеком, я, возможно, сквернословил бы почище любого из них: не люблю, знаете, рамки, клетки. Зоны тоже не люблю...

А вот всем, кто пока на воле, внизу, посоветую... Учите "феню"... пригодится. Не ровен час...

ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ

Потянулись в барак отпущенные Мамочкой с заседания в штабе "козлы", тихонько разбредались они по своим углам. Следом вошел в барак и сам начальник отряда.

Дневальный вытянулся, зэки зашевелились, пряча в рукава дымящиеся охнарики, поправляя одежду. Хорошо еще, что чифирь допит и банку сховали, снова был бы разговор...

Оглядел Медведев компанию чифирщиков, поднявшихся при его появлении, выбрал жертву, поманил пальцем:

– Бакланов.

– Ну?
– сдвинулся тот, недовольный.

– Я тебе сейчас нукну, - с ходу завелся, видать, не в духе был майор. Встань рядом.

Тот неохотно встал, закатил глаза в потолок.

– Блатуешь опять во весь рост?
– оглядел его неприязненно Медведев. Замечания на тебе висят. Ты что думаешь - это и есть самая близкая дорога домой?

Зэк равнодушно пожал плечами.

– Тебе и на мать наплевать...
– задел больное майор.
– Именно такой и предаст мать, поменяет ее на разгульную свою жизнь, глух останется к ее слезам...

По мере "наката" Бакланов, моргая глазами, все недоуменнее пялился на майора, наливаясь злобой.

Но майор на это - ноль внимания, продолжал монотонно и строго:

– Странно, почему тебе на последнем нашем занятии в ответ на блатные призывчики только один ответил... Почему не разорвали тебя в клочья твои товарищи?

И, подняв голову, оглядел всех стоящих - почему не разорвали? Но тут не выдержал ставший от злости багровым Бакланов.

– Ладно, начальник!
– прохрипел он.
– В клочья... Не все ребята еще твоими псами заделались! И про мать тоже... не загибай. Я-то свою мать не продам и ради свободы!
– скривил от ярости губы.