Чтение онлайн

Революция - вздорная бабенка в шелковых трусах демократии и с деревенскими соплями под носом - разжижила, сплющила русскую культуру, оставив от нее безобразный блин, что наполнялся новым содержанием, замешенном на дешевом постном масле и нездоровых амбициях дорвавшихся до власти хамов.

Куда девались все эти зимние трости и демисезонные пальто, накрахмаленные манжеты и дорогие сигары, пюпитры для книг, чистые бульвары, слезливые меценаты? Ушли Тульчины и Трубецкие, пришли на смену им Пупкины и Сучкины. Тускло, обидно, жалко...

А потом и их растащило по дебрям чекистскими вихрями. Да чекистам самим не лучше, в затылок - и в общую яму, без имени, без номера.

Это моя страна, и я, сын ее, жалею ее, несмотря на ее холодность ко мне.

Страна Россия не была идеальной, но она была цельной. Революция сместила, сбила все прицелы на мировую гармонию, слила Россию в унитаз цивилизации, где мы "верным курсом" вроде плывем пока. Куда? Спросите что-нибудь попроще...

ЗОНА. ЗЭК ПОМОРНИК

Вытащил я корочку хлеба, от вчерашнего оставшуюся в кармане фуфайки, пахла она окороком. Доел я белый хлеб, что не вынул Львов, тайно от товарищей и сегодня буду замаливать этот грех. Но ничего не мог с собой поделать, слаб человек, когда он голоден. Да и рука не поднималась делить это с людьми, что унижают меня, не поднялась рука... Грех это...

Вцепился я в корочку хлеба и чуть зуб не оставил в ней, совсем расшатались они, цинга. Иду, жую, на пороге барака меня Филин встречает. Видит, что я жую, щерится. Что, говорит, никак по ночам тебя к куму таскают на ужин... А ты там нас закладываешь, сука?

Нет, говорю, деточка, нет. А награда - хлеб - была за дело доброе. Полечил женщину. А где, говорит, награда? Молчу, не говорю ничего, побьют, если узнают, что скрыл от них.

Иуда ты, поп. Филин мне говорит.

Тени от фонаря ему на лицо падают, и видится мне, что не зэк это Филин, а сам дьявольский лик на меня смотрит глазами огненными, и клыки у него...

Думаю, как же можно доводить людей в неволе до такого вот звериного состояния, когда они на людей кидаются? Готовы они и предать ближнего, и глотку ему перегрызть.

Эх, власть, власть, сама ты не ведаешь, что творишь, плодя злость и ненависть...

В эту ночь случилось страшное. После отбоя в барак вошли прапорщики и увели Лебедушкина. Я не спал до утра, ждал его возвращения, но он не вернулся. И я понял, что я тому виной, то есть найденная у меня в фуфайке анаша, и сидит теперь Лебедушкин на нарах в изоляторе и на чем свет костерит меня. Прости его, грешного, милосердный Боже...

А этот самый Филин на следующий день пришел ко мне в кочегарку. Поздоровался, присел, руки греет с мороза, молчит. Согрелся, фуфайку расстегнул, лыбится.

Знаешь, говорит, что у меня в личной карточке красная полоса?

ЗОНА. ФИЛИН

Да, есть у меня в личной карточке красная такая жирная черта. Она означает на ментовском языке - "склонен к побегу". Склонен, что скрывать...

– Слушай, - говорю, - разговор у меня к тебе серьезный, отвлекись от лопатного агрегата. Уходить я хочу, домой... Ты, чурка с глазами, должен нам помочь. Приказ братвы: перед съемом с работы прикроешь задвижку в новом котле. Ну, и копошись с ремонтом до ночи, дальше уже мое дело... Ни гугу никому, понял? Ясно, вражья сила?
– Кивает. Испугался...
– Не дрейфь, обойдется. Когда побег, отдельно сообщим...

А он мне: светоч мой, не надо, обождал бы, наступят и в твоей жизни лучшие деньки...

А я ему: попчик, я отсиживать не могу весь срок, нет уже сил. И ты меня уму-разуму не учи. Скоро из меня от такой жизни песок посыплется.

Крестит он меня, а я его руку откидываю. Не надо, говорю, я потомственный атеист и в Бога не верю. Мой отец был помощник самого Ярославского в "Союзе воинствующих безбожников". Передушил много вас, попов. Потом в лагерях сидел, чуть не помер там. Пьем мы крынку горя свою до донышка. Прокляты, а за что, не знаю... так вот, поп. Да, тебе этого не понять. А у меня деваха молодая в Москве, и в Неаполе еще краше...

Качает головой. Точно, не понимает.

С твоим бы, говорит, голосом в церкви петь. Ага, говорю, давай еще запою я... Вот дурь когда есть, выкурю анаши, тут душа и поет, только не слышно ее, тихо подпевает. Не брезгуй мне помощью, говорю, от меня зачтется, подогрев пришлю с воли... А если стуканешь кому - зарежу!

Понял вроде, аж слезы и у него навернулись... Помогу, помогу, говорит.

ЗОНА. МЕДВЕДЕВ

На следующий, рабочий уже, день вызвал я на беседу этого самого Журавлева. Пришел, замкнутый, нелюдимый, слова не вытащишь, злой.

– Все жалуешься, что посадили невиновного?
– спрашиваю.

Знаю, писанины на нем висит много - что-то там у Львова все считает, бухгалтерию свою они заставляют до ума доводить, вроде башковитый в этом плане...

– А что... нельзя, если не виноват?
– настороженно меня спрашивает и подвоха ждет.

Все они так отвечают - вопросом на вопрос - оборона у них такая. Сказал и опять, как улитка, замкнулся, нахмурился и стал лицо свое в ракушку-укрытие ужимать, прятать. Непосильна, видать, для него была эта ноша - без вины виноватого, и казался забитым. Таких вот надо на волю отпускать, они сами себя за свою вину съедят, это факт. А видеть эти их молчаливые муки...

– Писать-то пиши, - говорю, - только кажется мне, что ты хочешь и рыбку съесть, и... Ты мечтаешь, что нам следует тебя отпустить... ты же невиновен? А убийца пусть на свободе гуляет, да? Так ведь получается, Журавлев...

Молчит, желваки только ходят на личике его маленьком.

– Ну, даже и отменят тебе приговор, так еще за укрывательство все равно свои пять отсидишь. За все свои поступки отвечать надо, Журавлев...

– Да не знаю я его!
– сорвался зэк.
– Знал бы - сказал. Сами ловите, я вам не помощник.

– Хорошо. Поймаем, - я ему спокойно отвечаю.
– А ты посидишь пока, подождешь, пока мы поймаем.

Вижу, напором ничего от него не добьешься. Опять заползла в домик улитка...

– Иди, - говорю.
– И жди у моря погоды...

Вздохнул, пошел. Боится, а кого боится? Кого?

ЗОНА. ЖАВОРОНКОВ

Идем с работы.

Вдруг садимся. Это конвой что-то засек, показалось неладное, сразу садят. Кричат:

– Колонна, внимание! Шаг влево, шаг вправо считаются побегом. Прыжок на месте - конвой открывает огонь без предупреждения.

Ребята говорят, когда я в побег ушел, их вот так держали два часа. Один хмырь обиду за это высказал, мол, сидели тогда из-за тебя. А я отвечаю: братишка, вот если бы ты в побег пошел, я бы отсидел часок за тебя на корточках, и ничего, порадовался бы только.

Чего ж ты, гадина такая, человеческих в себе сил не найдешь порадоваться за другого, когда тот из этой парашной жизни сделал ноги. Чего ж суки такие тут сидят? Надо их гасить тут, пусть и дохнут, если не осталось человеческого ничего...