Чтение онлайн

Я ей кофту-то толкаю, а она как завороженная, ничего не понимает.

– Не все сразу, еще два раза надо это повторить. Или хотя бы осмотреть, решительно так говорит этот наглец. Тут она наконец кофту-то накинула, прикрылась.

– Спасибо, - говорит, - дорогой вы мой. Будто на свет народилась, нет болей.

– Ну и слава богу, - отвечает.

Я растерялся, глупо смотрю то на нее - счастливую, то на этого, тоже счастливого, ничего понять не могу - неужели все, вылечилась?!

Улыбается... Надо же. Я и не видел, когда моя в последний раз и улыбалась. Да...

Ну, тут я к столу, вынимаю из портфеля батон хлеба белого, пару пачек чая и кусок хорошего окорока. Этот-то наконец отвернулся, пока она одевалась. Снял халат, руки помыл, ждет награды. Ну что же, положено.

ВОЛЯ. ПОМОРНИК

Меня-то, прости Господи, запах окорока более ошеломил, чем тело женское голое. А офицер, добрая душа, к столу приглашает.

– Это тебе, - добродушно уже говорит.

Поворачиваюсь я к столу, а там... окорок этот, один вид может до обморока довести. Стиснул я зубы до скрежета.

– Бери, бери.
– Он меня подталкивает.
– Одного я только в толк не возьму: чего ты официально по этой части не пошел? Это ж понятно: кто против течения, того и...

– Вера - вот главная сила, - говорю.
– Она учит любить ближнего больше себя, совести учит, чистоте нравственной. Десять заповедей-то не наука родила ведь? Она без веры. Нет, наука безнравственна.
– А сам хлебушек беру и на мясо гляжу.

ВОЛЯ. ЛЬВОВ

Мели, мели, думаю. Ладно, сегодня твой праздник. А то я б тебе за такие разговоры влепил недельку ШИЗО, ты бы у меня враз науку-то полюбил. А свою веру позабыл... с какой стороны к иконе подходить.

Наука у него плохая... Во что ж тогда верить, если не в науку? В книжки твои затрепанные... Христос, кесарь, Моисей. Мракобес хренов. Мало тебе дали, надо было еще за разврат цивилизации накинуть. Но еще не поздно... Садюга, вон как курочил жинку.

– Расписку беру назад, теперь она не нужна, - говорю и со стола расписочку ту беру и на мелкие кусочки да в урну.

Тут подошел я к телогрейке его, что на вешалке висела, дай, думаю, положу ему в карман мясо да буду заканчивать его треп. Из портфеля достал свертки и по карманам рассовываю фуфайчонки его. Но не лезет ничего в карман внутренний. Я туда руку сунул, вытаскиваю сверток газетный. Глянул на него, а лекарь аж побледнел в этот миг. Что такое? Разворачиваю. Твою мать... Анаша.

– Это что?
– подскакиваю, ему сую под нос.

– Не порть сегодняшний день...
– моя голос подала.

– А ты молчи!
– я ей.
– Тут наркотик, дура! Чье?
– спрашиваю его, а он совсем белый, руки трясутся, сейчас обоссытся, гляди.

– Нашел...
– лепечет.

– Отвечать!
– Я его за шиворот хватаю, нагибаю к столу, мордой по полировке вожу.
– Ну-ка, выйди, ты!
– Я на свою кричу.

Выскочила. Теперь быстро ходит, пригодилось. Бросил его, он медленно осел, притих за столом, в пол глядя.

– Встать!
– ему ору, а сам из угла в угол начал носиться - вот ситуация так ситуация.

Стоит, в глазах слезы, нос я ему разбил, хлюпает, вытирается. Жена тут вдруг заглядывает.

– Спасибо, - говорит, - вам еще раз большое...
– и на меня смотрит жалобно.

Тут я чуть остыл.

– Ты хоть понимаешь, - говорю, - что я обязан посадить тебя сейчас в карцер на пятнадцать суток плюс шесть месяцев ПКТ. Но еще и отдать под суд, а это еще три года к твоему сроку. Если подтвердится, что твоя анаша...

Плачет.

Достал я из стола Уголовный кодекс.

– Читай!
– тыкаю ему пальцем.
– Читай, старый дурак, что ты натворил!

Не видит ничего, слезы у него ручьем.

– Ну что, блин, делать-то, вот ситуация! Так, - говорю, - значит, если сейчас ты скажешь, чье это, я оформляю как сообщение и ходатайствую о твоем досрочном освобождении. Понял, дубина?

ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ

Пантелеймону казалось, что кто-то ударил его по голове: в ушах стоял шум, сквозь который изредка доносились едва различимые слова подполковника - о чем? О какой-то анаше... сроке... карцере...

ЗОНА. ПОМОРНИК

Боже, что я наделал, Боже...

Чего он мне предлагает? Лебедушкина предать?

Но он же спит рядом со мной, ест со мной рядом, живет под одним небом, мечтает о свободе, о Наташке своей... Значит, это наказание будет ему, о котором говорит офицер...

ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ

Поднял он глаза на подполковника... что он кричит, не слышит. Страх все же переборол и говорит - внятно и звонко:

– Мне такая свобода не нужна...

– А какая тебе нужна?
– зачарованно глядя на него, спрашивает Львов.
– Вот ты баран... Свободу тебе предлагают, дурья башка, что еще может быть дороже?

Но мотает головой Пантелеймон - нет.

– Хорошо, - соглашается вдруг Львов, собирает обратно в портфель всю еду, - иди и подумай, до завтра. Весна не за горами, и ты к ней можешь выйти, помни.

Пошел к двери Пантелеймон, но хозяин Зоны его окликнул:

– Спасибо тебе... за жену. Ну, как же ты все испортил, праздник наш общий...

Только плечами пожал Пантелеймон, вышел.

– К утру не признаешься, пеняй на себя!
– жестче уж добавил Львов.
– Иди!
– бросил почти брезгливо, он уже ненавидел этого немощного человека, перед которым должен распинаться. Все прохезал, сам себе все смазал, дурак...

ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ

Вот и еще один День советской милиции... Сколько ж их было у майора Медведева, сколько этих благодарностей, которыми забит уже целый альбом, именных часов, что раздаривал потом близким, сколько пьянок, драк, всего, что обычно сопровождает каждый русский праздник.

Всегда было весело, и вот первый раз, пожалуй, нет у него того праздничного настроения, что предшествует встрече гостей...

Не было радости от накрахмаленной рубахи, от добрых слов по телефону, от будущей выпивки и будущего утреннего русского похмельного - эх, погуляли...

Не хотелось ничего. В нем вот уже сколько времени, по приходе в Зону, висело чувство какой-то тяжести, что давила, не давала распрямиться, почувствовать себя прежним Медведевым.

Что это было - боязнь нового приступа сердечного, страх не справиться с усложнившейся работой? Нет, нет, что-то другое.

Это "что-то" явственно висело в воздухе, оно было неосязаемо, но чувствовалось всеми. А - что?

Ощущение нового витка жизни, что поменяет привычное, сломает вчерашние ценности. Это читалось во вновь приходящих зэках, в разговорах с гражданскими людьми, это тлело-зрело...