Чтение онлайн

ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ

Работал станок, еще мгновение, и в кривом зеркале вращающейся заготовки отразится искаженное, обезображенное лицо.

Восемь поворотов вокруг оси, пока не взыграет бликами металл так, что диву даешься человеческому умению и сноровке.

И так целый день - тысяча штук деталей, похожих на блестящие новогодние игрушки, падают в ящик рядом со станком, а пальцы-култышки Квазимоды продолжают хватать и хватать машинально следующий кронштейн и совать его, совать, совать... И крутится войлочный круг, шлифует, полирует эти людские игрушки, неведомо кому и для чего нужные. И дает Воронцов государственный план, и не может без этой тысячи страна, а получив ее, награждает Воронцова тюремной баландой и радуется. А награжденный вкладывает на следующий день всю свою досаду и необузданную ярость в эти опостылевшие кронштейны и делает их все больше и больше...

Он спешил, и было из-за чего. В первые дни ему помогли выгнать все сто процентов, другим новичкам это не удавалось. Где недоставало сноровки, заменял ее силою, и через неделю уже выдал первую тысячу, сделал план.

Доставался план тяжко: деталь, прижатая к кругу его мощными пальцами, раскалялась, протирая трикотажные перчатки и обжигая кожу, было больно. Сильно раздавшиеся суставы его пальцев были привычны к большим нагрузкам, это помогало.

Заготовку приходилось прижимать большим и указательным пальцами, отчего кожа на них вскоре обросла костяными мозолями и уже не ощущала ни раскаленного диска, ни веса детали.

Не привык он быть неумехой, нахлебником, потому старался. И хотя в камере существовал неписаный закон - один за всех, все за одного, но он вскоре, по обыкновению, перещеголял всех в выработке, вышел на вторую тысячу деталей ежедневно и тем самым быстро рассчитался с долгами первого месяца...

ЗОНА. ВОРОНЦОВ

Уже через два часа немеют от долгого стояния ноги и спина... Станок низок, и каждый рабочий день хочется начать с того, что взять кувалду и выдолбить в полу небольшой уступ-ямку. Тогда бы не горбатился весь день. Но не положено самоуправства, и ноги невозможно выдернуть тому, кто так станок установил.

Вот и стою, согнутый в три погибели, точно квазимода какая, со стороны так, наверно, и кажется...

Так вот дождался гонга. Обед.

Наконец останавливаются станки, вентиляция стихает, и оглушает тишина... Если и есть в жизни радость самая большая сейчас у всех здесь работающих, так это вот эта тишина, которую можно слушать и слушать, жрать ее, сколько сможешь...

Хавалка в обед обычная - борщ (водичка с плавающим пятном жирка, пустая каша (месиво неопределенного цвета и вкуса). Кишка тем не менее загружена основательно. Тяжелеешь даже. На час. Потом все воспоминание об этом обеде исчезает... Из-за стола вылезаешь, к станку да за цигарочку. Посидишь вот сейчас, и легче вроде. Может, и стоит жить, думаешь...

И выжить, Вань?

ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ

В углу успокаивают новенького, что сегодня утром пришел. Он еле сотню деталей сделал, совестится.

– Ладно, Кваз вон тоже вначале еле две сотни вытянул, а потом наладился тысячники летят только. Верно, Кваз?

– Не ленись, - весомо говорит Батя новенькому.
– "Хозяин" гоняет, если только кто отстанет. А так порядки здесь терпимые. Но... не выполняешь норму постоянно - в ШИЗО отправит.

Новичок, по кличке Вихорь, показывает руки: пальцы опухли, кожа на них лопнула, коросты уже пошли. Деталь-то руку жжет, кричал криком от боли.

Работать-то не привык, видно сразу. Блатным был в Зоне. Привели же его за то, что дрянь себе ввел в вену, где-то шприц достал самодельный да впарил себе бурду, из таблеток разных сварганенную. И сдохнуть ведь мог, олух...

Теперь обузой на бригаде повиснет, делать-то ничего не умеет, опять под блатного косит. Сойдет с него, а не сойдет, собьют. С Батиного ведома здесь никто за другого пахать на "хозяина" не собирается.

Прикрыл Воронцов глаза, чтобы эти последние сладкие минутки перед началом работы подумать о хорошем - новой своей жизненной задаче, связанной с Надеждой...

Имя-то какое - На-деж-да...

Может, это Бог наконец-то ему подсобил, думает Квазимода, дал ему маленькую "надежду"...

ЗОНА. МЕДВЕДЕВ

Толстый грузин вошел в кабинет без стука и без приглашения уселся передо мной на стул, жалобно скрипнувший от его тяжести. Он отдышался, вытер пот с лица грязным платком, уверенно заговорил:

– Васыл Ивановыч, я брат Гоги Гагарадзе. Он у вас в отряде. Писал, что вы человэк очень хороший, вот я и приехал. Как вы думаете, когда мой брат освободится? Уже пора на химию отправить.

– Ему до химии еще... как до вашей Грузии пешком, - усмехнулся я.

Гость засопел еще сильнее, достал пачку дорогих сигарет и небрежно бросил на стол.

– Закуривайте, Васыл Ивановыч.
– Брат Гоги важно закурил сам, оглядел внимательно кабинет, с опаской посмотрел на дверь и доверительно заговорил: Курите-курите, амэриканские, высший класс!

– Я к своим привык.
– Закурил свой "Беломор".

– Васыл Ивановыч, дарагой, вот вам падарок от нашей семьи.
– Он открыл большую сумку, которую майор вначале не заметил.
– Чурчхэли, хурма дэтишкам, чача. Там за забором в машине два бочонка вина. Все вам... за доброе отношение к брату... он мне сказал, что могли наказать, пожалэли. Спасиба, дарагой!

– Спасибо, но у меня есть все свое, зарплаты хватает, уберите это.
– Я почувствовал, что краснею от стыда.

– Нычего нэ жалко для дарагого человэка! Я назад нэ бэру!
– темпераментно жестикулируя, горячо убеждал брат Гоги, не давая вставить мне слово.
– Сдэлай доброе дэло! Помоги... мат наша болная, ждет сыночка... Друг другу поможэм... Я вам, вы нам. Пятьсот рублей даю, прямо сейчас!
– И, видя недоверчивый мой взгляд, полез было в карман... но, заметив мою загадочную улыбку, заколебался на некоторое время и азартно выпалил: - Можна болше... пятьсот сейчас, тыща потом! А лэтом с семьей ждэм в гости... Все Сочи для вас бэсплатно!

– Мало!

– Полторы тыщи!
– Не моргнув глазом повысил ставку Гагарадзе и вперился в меня заплывшими глазками.
– Больше нэ могу! Это ведь поселэние, а не помилование. За выход брата по чистой нэ пожалэю по тысяче за год!

– Семь с половиной лет дороже "Жигулей" стоят, - холодно отчеканил я, дернув левой бровью.

Неожиданное подергивание брови поставило грузина в тупик, он недоуменно вылупил глаза и, что-то в уме подсчитав, хлопнул пухлой ладонью по столу, как отрубил:

– Две тыщи!

– Я вот Гоги скажу, как брат его дешево оценил, - усмехнулся я.

– Пять кусков!
– разъярился Кацо.

– У Гоги на усадьбе триста деревьев мандаринов... годовой доход под сто тысяч, - начал я серьезную арифметику, - у вас, других братьев и сестер, этих деревьев наберется еще тысячи полторы корней... в общей сложности, только на мандаринах, ваша семья имеет в год полмиллиона рублей чистыми... и вы... за любимого брата, грея на его саде руки, жмотитесь какими-то пятью тысячами? Нехорошо... Гоги будет сердиться...