Чтение онлайн

За полтора десятка лет он прошел все отделы управления, начальники которых всегда старались от него избавиться, пока не задержался в бывшей пятерке [23] , где сел на «золотую жилу» — обеспечение медицинских учреждений.

Как уж Владимир Ксенофонтович обеспечивал их безопасность, одному богу известно (покров служебной тайны не позволяет нам оценить его деятельность), но то, что он исправно снабжал дефицитными лекарствами всех нужных людей, среди которых, разумеется, были и управленческие начальники, родственники начальников, друзья начальников, друзья друзей, ни для кого не было секретом. Об этом знали все, и те, кто пользовался услугами Ксенофонтыча, и те, кто не пользовался, знали в Н-ске, и в горотделениях, знали и те два опера. Они сочли факт его назначения на должность, начальника «надругательством над советской контрразведкой», о чем и написали в рапортах.

На одно из освободившихся мест и попал Федя Внучек. Другое до сих пор оставалось вакантным. Управление никак не могло найти кандидата. Редкие выпускники учебных заведений КГБ по прибытии в Н-ск мгновенно расхватывались начальниками ведущих отделов, а из старых работников ехать в «село» дураков не было. И то, что где-то в Каминске какой-то Внучек два года пашет за двоих, мало кого интересовало, если интересовало вообще.

За ночь крепко подморозило. Под ногами хрустел ледок неглубоких луж; глубокие Федя обходил — не набирать же воды и туфли, даже если ты спешишь на происшествие.

Холод апрельской ночи вдохнул в него новый заряд бодрости, и капитан забыл раздражение, с которым он поднимался и шел к телефону, недовольство, с которым умывался и одевался. Чем дальше он шел, тем больше нравился самому себе и тем больше крепло в нем чувство причастности к большому и серьезному делу, чувство нужности людям, которые сейчас спокойно спят, тогда как он, Федя Внучек, спешит на происшествие, спешит, чтобы разобраться в причинах случившегося, выявить их, если они скрыты, потому что выявление причин должно способствовать тому, чтобы подобное больше не повторилось.

Минут через пять Федя подошел к громадному дому, в котором проживала целая деревня — сто пятьдесят семей. Его звали «крейсер». Он действительно напоминал океанский корабль в окружении более мелких судов. Дом построили десять лет назад. Заселили его в основном молодые семьи. В каждой были дети. Большинству из них к девяносто первому году исполнилось по шестнадцать-семнадцать лет — возраст коварный и опасный. Эта публика сколотилась в значительную по меркам Каминска кодлу, доставлявшую массу неприятностей жителям микрорайона и много беспокойств милиции.

Сами по себе подобные, как называют их социологи, «неформальные объединения» не так уж редки. Не один десяток их был и в Каминске. Но кодла «крейсера» выделялась из них численностью, возрастной иерархией: щенки, голыши, фазаны и так далее, и к тому же имела взрослого лидера.

Кличка лидера была Глушак. Год назад его призвали в армию, в стройбат. Три месяца его колотили «старики», заставляли работать за себя, катались на нем в туалет и обратно, и Глушак дезертировал. Какое-то время он бродяжничал, жил на пустых дачах, чердаках, питался отбросами, опустился, попал в психбольницу. Там его подлечили и попутно признали негодным к службе в армии. «Олигофрения в степени дебильности», — значилось в диагнозе, который Федя видел в горвоенкомате.

Глушак, которого сверстники раньше и за человека не считали, вернувшись домой, стал «авторитетом» и предводителем шпаны стапятидесятиквартирного. Подростки, которым предстояло пройти то, что уже прошел он, заглядывали Глушаку в рот, когда он рассказывал о житье в армии и о том, как он от этого житья ловко уклонился, «закосив под дурака».

Полудебил Глушак быстро вошел во вкус своего нового положения. В нем неожиданно для всех вдруг проявились недюжинные умственные, а точнее организаторские способности. Он ловко дергал за ниточки подростковой солидарности и круговой поруки, сам в драках и многочисленных пакостях не участвовал, был всегда подчеркнуто вежлив с участковым и при проведении подростками «крейсера» какой-нибудь крупной акции, переходящей грань уголовной ответственности, имел надежное алиби. Но весь Каминск понимал, что ни одна такая акция не проходила без его ведома. Во всех набегах, обираловках, избиениях предателей, к которым относились проштрафившиеся члены кодлы, и конкурентов, к коим относились все, кто в состав кодлы не входил, чувствовалась его рука, рука человека, униженного жизнью и жестоко и подло мстящего за это унижение.

Федя обогнул громаду «крейсера», прошел мимо бетонного забора, огораживающего «замороженное» строительство очередного «крейсера», на которое у города не хватало средств, миновал надпись на заборе «КПСС — к суду!» (надпись была вкладом глушаковцев в процесс демократизации Каминска. Федя знал это, на то он и опер). Выполнена надпись была аршинными буквами и зеленой краской, как раз той, которой спившийся дворник «крейсера» пытался покрасить ободранные панели в подъездах.

«Отправил ли дежурный милицейскую машину за экспертом и следователем?» — думал Федя, подходя к главной улице города, на которой располагался горотдел. Его дежурный, конечно, не имел в виду вообще, поскольку в инструкции, помещенной у него под стеклом, оперуполномоченный КГБ не значился, следовательно, посылать за ним машину необязательно: с бензином в отделе всегда была напряженка, а уж сейчас…

Федя вышел на главную улицу и посмотрел в сторону здания милиции. Предположения его полностью оправдались — машины перед крыльцом райотдела не было.

«Уехали…»

Он перешел улицу, намереваясь зайти в отдел и поговорить с дежурным о происшествии более предметно, как вдруг увидел автобус. Впрочем, для городского автобуса было слишком рано — движение в Каминске начиналось в шесть, точнее, должно было начинаться, но водители выезжали на линию на полчаса позже.

Однако нет — это был автобус: габаритные огни пазика горели четко, и ошибка исключалась. До остановки было метров сто, и Федя побежал. Сотку он пролетел секунд за шестнадцать, но все же опоздал: водитель уже тронулся, но, видимо, заметив бегущего, притормозил и открыл переднюю дверь. Внучек с лету запрыгнул в нее и споткнулся о ноги долговязого парня. Долговязый спал, сидя на сиденье, перегородив ногами проход. Он был в брезентовой робе, шлеме, какие носят сварщики, и огромных, сорок пятого размера сапогах. Чуть дальше от него на сиденьях развалились трое его товарищей в таких же робах и сапогах, только без шлемов.

«Командированные из общежития, — подумал Федя, — на смену едут».

Стойкий запах спиртного витал в салоне: парни были пьяны и агрессивно настроены.

— В переднюю дверь только инвалиды ходят, — сказал один из них, среднего роста крепыш, в котором можно было угадать лидера.

— Не трогай его, Колян, — сказал другой, с огромной родинкой на щеке, — это мент…

— А фули, — запетушился крепыш. — Раз мент, то ему все можно?

Он попытался встать, но парень с родинкой и третий, лица которого не было видно, так как голова его лежала где-то на груди, словно держалась не на шее, а на веревке, повисли на покатых плечах крепыша, и все трое грохнулись на пол.

Долговязый, почувствовав возню, открыл глаза, невидящим взглядом осмотрел салон и произнес еле ворочающимся языком:

— Ка-азлы, в натуре…

На большее его не хватило, он снова закрыл глаза и уронил голову на грудь, почти так же, как и тот, лица которого не было видно.

Пока троица поднималась с ругательствами с пола, Федя прошел на заднюю площадку.

Прекрасного настроения, ощущения нужности людям и причастности к большому и важному делу как не бывало. Кровь прилила к Фединым щекам и ушам, руки подрагивали, а мозг стал искать вариант компенсации оскорбления. «Справиться с четырьмя, хотя и пьяными, не так-то просто, но можно хорошенько врезать крепышу, а там — будь что будет», рассуждал наш герой так, как на его месте мог рассуждать любой житель Каминска, считающий себя нормальным мужиком. Однако нормальный мужик существовал в нем недолго: уже через минуту его вытеснил опер. Опер бесцеремонно заявил, что оскорбление придется съесть молча: он просчитал развитие ситуации на три хода вперед. Нет, он не испугался возможных последствий самой драки: непременных синяков, которые по-научному именуются кровоподтеками, или даже серьезных повреждений. Он увидел отдаленные последствия.

Если о драке станет известно, а известно о ней станет, Федя в этом не сомневался, то те, кто будет проводить служебное расследование, обратят внимание, что драку начал он сам. Кадрам плевать на достоинство и честь своих сотрудников: их больше заботит честь ведомства, а точнее — собственное спокойствие, и они отдадут на заклание общественности кого угодно.

Здесь Внучек представил себе полковника Балдахинова, который на очередных сборах будет доводить до сведения личного состава прегрешения сотрудников. Он скажет, что капитан Внучек не обладает должной выдержкой, конфликты с окружением разрешает с помощью кулаков. Но самое скверное не это. Здесь полковник сделает паузу, обведет присутствующих взглядом, подчеркивая важность следующего момента, и продолжит: дело усугубляется тем, что капитан Внучек ехал на происшествие, то есть находился при исполнении служебных обязанностей, и тем не менее отвлекся на такую мелочь, как оскорбление его уличными хулиганами…