Чтение онлайн

И, разумеется, Федю осудят все: и начальники, и их подчиненные, его коллеги, и друзья, и недруги, осудят, как должны осудить кинологи вышколенного служебного пса, который, идя по следу возможного врага, отвлекся на драку с облаявшими его дворнягами.

И Федя ничем не ответил на оскорбление — остался стоять на задней площадке, глядя, как парни таскают друг друга за рукава брезентовых роб и что-то говорят, но что — понять было совершенно невозможно, так как в основном это были нечленораздельные звуки, между которыми для связки вставлялся мат, а потом опять шли звуки, больше похожие на стоны раненого животного, чем на человеческую речь.

За окном автобуса стали мелькать освещенные окна, вдоль дороги появились редкие прохожие: город просыпался. Автобус останавливался на каждой остановке, водитель исправно открывал и закрывал дверь, но никто в него не садился, видимо, каминцы не верили в то, что автобусы могут ходить в такую рань.

«Конечно, это бригада ТЭЦ, а парни командированные, поскольку местных он знает всех. Парни едут на работу, то есть туда, куда едет и он, а это значит, что стычка с ними только отдалена, потому что сходить всем на одной остановке… Да, точно, теперь нет никаких сомнений — это бригада первого энергоблока».

Парни, наконец, перестали тягать друг друга и сгрудились у первой двери. Крепыш пьяно и недобро посматривал в салон на Федю. Он стоял первым, за ним, как два телохранителя, расположились парень с родинкой на щеке и тот, лица которого не было видно. Долговязый замыкал группу. Он положил руки на плечи впереди стоящим и по-прежнему не открывал глаз.

Две капли, сорвавшиеся с противоположных стенок бокала, всегда встретятся на его дне… В этом нет сомнения, как и в том, что теперь драки не миновать. И все же можно попробовать избежать конфликта: для этого нужно сойти первым, чтобы не дать парням стать на его пути. Конечно, если они его догонят или окликнут, придется остановиться, не бежать же от них, но в этом случае Федю будет оправдывать то, что не он ввязался в драку, а это уже лучше…

Автобус остановился, и водитель открыл обе двери одновременно. Федя ринулся наружу, краем глаза заметив, что парни замешкались у выхода. Обойдя автобус сзади, Внучек, не оглядываясь, пошел вперед, однако метров через десять поскользнулся на тонком льду небольшой лужи. Чтобы не упасть, он выписал ногами неимоверный крендель, но все же оказался на четвереньках, больно ударившись о лед коленом. При падении его развернуло назад, и то, что он увидел, поразило. Ни автобуса, ни парней на дороге не было. И вправо, и влево от остановки, на которой он сошел, не было абсолютно никого.

— Куда они делись? — вслух произнес он. — Не взлетели же вверх?

Но в небо смотреть не стал: в чудеса не верил. Он поднялся с четверенек и пошел дальше. С души словно камень свалился. Так бывает, когда проснешься после кошмарного сна. А может, это и был сон? Да нет, не сон, потому что вокруг до боли знакомая реальность: грязная тропинка, черные от угольной пыли остатки снега, не растаявшего еще несмотря на конец апреля, темные силуэты недостроенных конструкций первого энергоблока, светящийся, похожий на пароход времен Самюэля Клеменса главный корпус старой станции, возле которого торчали две стометровые трубы с сигнальными лампочками наверху, там, где крепятся молниеотводы. А чуть в стороне от них высилась двухсотметровая громада новой трубы, рядом с которой две старые выглядели окурками на фоне не зажженной еще сигары.

Внучек повернул прямо к большой трубе, внутри которой, по словам дежурного горотдела милиции, два часа назад оборвался лифт с бригадой рабочих.

Труба, строящийся энергоблок и старая станция не были объектами Фединого участка. Они значились за отсутствующим опером. Когда Внучек принимал их, начальник горотделения сказал:

— Это ненадолго, максимум на полгода…

Но прошли полгода, потом еще полгода, потом еще, и Федя свыкся с мыслью, что это тоже его участок, и даже мысленно не разделял его с родным. Он также свыкся с мыслью, что работает за двоих, а иногда за троих, потому что у шефа в самые критические моменты, когда работы было невпроворот, а нужно было еще и ехать куда-нибудь к черту на кулички в соседний район, вдруг начиналась тахикардия, кружилась голова и проявлялись симптомы болезни, которую бывший отделенческий водитель, не сработавшийся с Карнауховым, называл воспалением хитрости.

Но Внучек не жаловался на жизнь: ему нравилось делать то, чего, например, не мог сделать его начальник либо кто-нибудь другой, ему даже нравилось работать за двоих, нравилось чувствовать свое превосходство над другими, опять же — нужность людям, а то, что люди этого не знали, придавало его работе ореол подвижничества и романтики. Той романтики, под флагом которой росло его поколение и которая бросала молодежь строить узкоколейки, осваивать целину, ехать на Мангышлак и БАМ.

Начальство в Н-ске ценило Внучека и не только за то, что он мог много работать. Внучек был талантливым опером, а такие нужны начальству: как ни приятны карнауховы, как ни полезны тем, что могут раздобыть любой дефицит, работа держится не на них, а на таких, как Федя.

Правда, Федя еще не знал, что судьба талантов всегда печальна, и в КГБ тоже. Они редко поднимаются на вершины служебной лестницы, потому что постоянно нужны непосредственным начальникам и те охотно выдвигают на повышение менее способных сотрудников, оставляя при себе тех, кто умеет и хочет работать. И эти умеющие работать, как девицы, которых вовремя не выдали замуж, в конце концов становятся старыми девами и к сорока-сорока пяти годам уже не нужны ни бывшим начальникам, ни тем, кто пришел им на смену.

Федин талант заключался в умении находить общий язык с другими людьми. Он мог без натуги найти ключик к любому человеку и получить нужную информацию от любого, независимо от его возраста и пола, национальности, размера заработной платы или иного дохода, независимо от того, принадлежал ли этот человек к сливкам каминского общества и ездил на черной «Волге», или относился к низшим слоям, не имел жилья и питался отбросами.

В участок Феди входили три района, о которых он знал почти все, потому что только недалекий человек полагает, что опер собирает лишь относящуюся к его работе информацию. Он не может сразу оценить, какая информация относится к работе, а какая нет. Он, как врач, собирающий анамнез, сначала пытается получить как можно больше сведений, а уж потом отобрать из них относящиеся к делу и, таким образом, подтвердить или опровергнуть тот или иной диагноз.

Работа опера в глубинке отличается от работы опера в большом городе, а тем более в столице, как работа фельдшера в деревне от работы врача в крупной городской больнице. У фельдшера нет необходимого диагностического оборудования, помощников в виде экспертов, лаборантов, сестер, ему нельзя надеяться на помощь коллег: нет их в нужный момент, а когда прибудут, чаще всего бывают не нужны, а лечить ему приходится все — от ангины до геморроя.

Профессии своей Федя не стеснялся, считая ее такой же, как и другие профессии. А плевки в кагэбешников — в последнее время их становится все больше — объясняет вполне человеческими причинами. У нас все, кто приходит на смену кому-нибудь, умнее своих предшественников и собираются начать жить с нового листа. А ведь еще Екклесиаст говорил…

Но вернемся к тем, кто пытается каждый раз начать жить сначала. Это они считают себя способными мгновенно решить все проблемы и полагают, что человеческие профессии делятся на нужные и ненужные и даже вредные. В свое время так делили представителей фауны: в правом столбике полезные, а в левом вредные…

Реформаторам и в голову почему-то не приходит, что не может человек по собственному желанию ввести или отменить какую-нибудь деятельность. Деятельность и служение ей, то есть профессия, рождаются спросом. А спрос на профессию Внучека существует с тех пор, как человечество стало помнить себя. Человеческое общество для своей защиты создало дубинку под названием государство. Использовать силу государства, как и дубинки, можно по-разному. Можно защищаться от врага, а можно лупить себя по пальцам и ругать при этом дубинку, это кому как заблагорассудится…