Чтение онлайн

Иезуитская миссия пришла именно к такому финалу, и Софию это устраивало; в конце концов, она была практичной женщиной и дочерью экономиста. Торговля была самым древним стимулом для исследования новых земель, и Софии эта причина казалась сейчас вполне достойной. А ее претенциозные мысли о высокой цели были, похоже, всего лишь жаждой значимости. Бредовый, но действенный способ справиться со страхом, вызванным перспективой умереть тут в одиночестве и забвении.

Месяцы ожидания София проводила, занимаясь всесторонней подготовкой к путешествию домой. Консультируясь с Супаари, она составила списки легких, компактных товаров и научных образцов, которые, по ее мнению, имели больше шансов представлять на Земле материальную или научную ценность: драгоценные камни биологического происхождения, вроде жемчуга или янтаря, но существующие лишь на Ракхате; маленькие и простые, но изящные чаши и блюда, вырезанные из здешних раковин и древесины; образцы почвы, семена, клубни. Текстильные изделия изумительной сложности; многоцветная керамика, поражающая красотой и выдумкой. Растительный экстракт, обезболивающий раны и ускоряющий заживление — он помог даже Софии. Ювелирные изделия. Образцы духов. Герметично упакованные образцы мехов, непроницаемых для любого ненастья; технические руководства, предоставленные химиками, а также формулы и рисунки, иллюстрирующие технологические процессы, которые, по мнению Софии, известны лишь на Ракхате. Достаточно, чтобы гарантировать финансовую независимость, полагала она, если к тому времени, когда они достигнут Земли, там еще будут существовать патентное право и лицензионные договоры.

Они с Супаари смогут также продавать интеллектуальную собственность: знания рунской и джана'атской культуры, переводческие навыки, уникальные понимание и ракурсы видения, — которую можно будет приплюсовать к бессчетным гигабайтам геологических, метеорологических, экологических данных, все эти годы непрерывно и автоматически собираемых «Магелланом» для пересылки на Землю. Но София не была дурой, а ее представления о родной планете не способствовали наивному оптимизму. Их могут убить сразу при встрече — из страха эпидемии инопланетной болезни или под влиянием ксенофобии. Груз могут конфисковать, а Супаари — запихнуть в клетку, дабы показывать в зоопарке. Ее сына поместят в клинику, а ее саму упрячут за решетку — по приказу первого правительства, с которым они столкнутся.

«Бог, который все это затеял, доведет дело до конца, — подумала София, вспомнив Марка Робичокса. — Возможно, в космическом доке нас встретят иезуиты. Сандос…»

София застыла, ошеломленная тем, как много значит для нее вновь встретить Эмилио, а для него — встретиться с Супаари. «Возможно, — подумала она, — к тому времени Эмилио простит Супаари. Христиане обязаны прощать». Ей вдруг пришла в голову мысль, что, когда ее доклады будут отосланы и в конце концов услышаны на Земле, Эмилио может не раздумывая отправиться за ней, как только будет готов новый корабль. Такой донкихотский поступок в его духе. «Мы можем разминуться!» — поняла она, содрогнувшись от такой мысли.

«Нет, — в конце концов решила София. — Бог не может быть настолько жесток». И она заставила себя думать о другом.

Неаполь

Август 2061

— Что не так? — спросил Эмилио, когда Джина закончила убирать со стола после ленча, который прошел в странном напряжении.

— Ничего, — ответила она, хлопоча над раковиной.

— Значит, причина имеется. Даже бывшие священники это знают, — сказал Эмилио с улыбкой — увядшей, когда Джина не ответила.

Они были вместе недолго, но уже ухитрились ввязаться в несколько жарких споров. Они схватывались из-за лучшего способа приготовления риса, из-за надлежащей крепости кофе и разных методик его заваривания, из-за того, годятся ли в пищу артишоки, — Джина утверждала, что они являются свидетельством Божьей милости, в то время как Эмилио заявил, что на эту роль больше подходит хинное дерево. Самым памятным и до сих пор не завершенным был спор, который закончился несусветным ором, а за ним последовало оскорбленное молчание, — спор о том, что является более отупляющим и нудным: футбольный Кубок мира или чемпионат США по бейсболу. «К тому же бейсбольная униформа уродлива», — заявила Джина спустя неделю, и все покатилось по второму кругу. И была действительно замечательная стычка по поводу фасона и цвета костюма, который он наденет на свадьбу. В итоге Эмилио согласился на лацканы, нравившиеся Джине, и поэтому смог отстоять серый шелк, который предпочитал черному, хотя в черном, по мнению Джины, он смотрелся бы потрясающе, — но лишь когда она взяла назад свои слова насчет бейсбольной формы.

Это была потеха! Оба были воспитаны в традициях, где супружеские дебаты считались чем-то вроде театрального представления, и поощряли участие в них Селестины — просто ради удовольствия услышать ее неистовые вопли в поддержку взрослого, который на данный момент был ее фаворитом (статус, по наблюдениям Эмилио, обычно достававшийся тому, кто перечил ей предпоследним).

Но всерьез он и не спорили до сегодняшнего дня, когда Эмилио зашел на ленч, намереваясь помочь им упаковать вещи для поездки в горы с родителями Джины.

Глядя в спину Джины, он нахмурился, затем бросил взгляд на кухонные часы. За годы его отсутствия изменилось множество вещей, но маленькие дети по-прежнему любили мультики.

— Селестина, — спокойно сказал он, — начинается «Я — Бамбини».

И подождал, пока Селестина умчится в свою спальню играть в сегодняшнюю серию ее любимого интерактивного фильма.

— Давай попробуем еще раз, предложил Эмилио, оставшись с Джиной наедине. — Что случилось?

Она круто развернулась — голова вскинута, глаза блестят — и твердым голосом, хотя подбородок дрожал, объявила:

— Ты должен вернуться, чтобы найти Софию!

Эмилио ошеломленно уставился на нее, затем закрыл глаза и медленно вдохнул, опустив руки на стол. Когда он вновь посмотрел на нее, взгляд его был совсем другой: темный, застывший, пугающий.

— Не смотри на меня так, — произнесла она.

— Кто тебе сказал? — спросил Эмилио очень тихо.

— Какая разница, кто сказал? Она жива. Несчастная женщина — она совсем одна! — плача воскликнула Джинна, полная решимости противостоять ему в том самом деле чести, которое, как она боялась, Эмилио станет защищать. — Ты должен вернуться, чтобы ее спасти. Ты нужен ей. И ты любишь ее.

Накоторое время Эмилио молчал, словно бы обратившись в камень.

— Во-первых, — произнес он наконец, — я убью болтуна. Во-вторых, все, что нам известно доподлинно, — это что она была жива в две тысячи сорок седьмом. В-третьих, «Джордано Бруно» доберется до Ракхата лишь через семнадцать лет. Шансы, что она доживет одна на чужой планете до возраста в семьдесят один год, почти нулевые. В-четвертых…

— Не надо!

— В-четвертых! — звенящим голосом произнес он, вставая. — София Мендес была самой компетентной личностью, которую я когда-либо встречал. Уверяю тебя, идея, что из всех людей она нуждается именно во мне, покажется ей смехотворной! В-пятых, да, я любил ее! Кроме того, я любил Энн, Аскаму. Я не женился ни на ком из них… Джина, посмотри на меня! — закричал Эмилио, терзаясь тем, что она в нем усомнилась, и злясь, что кто-то попытался вбить меж ними этот клин. — Если София Мендес каким-то чудесным образом сейчас войдет в эту дверь — живая, здоровая и в расцвете своей юности — это не изменит ничего между тобой и мной. Ничего!

Джина лишь сильнее заплакала, с вызовом глядя на него мокрыми глазами. Раздосадованный, Эмилио круто повернулся и, подойдя к кухонному столу, стал искать среди разбросанных вещей код, написанный на клочке бумаги.

— Кому ты звонишь? — рыдая, спросила Джинна, когда он включил телефон.

— Мэру. Я хочу, чтобы он приехал. Немедленно. Мы поженимся сегодня. Потом позвоню портному и отменю заказ на этот чертов костюм. Затем убью Винченцо Джулиани, а заодно и Дэниела Железного Коня…

— Почему мама плачет? — спросила Селестина, стоя со сжатыми кулачками в дверном проеме кухни и сердито глядя на него.

Джина поспешно вытерла глаза.

— Это ничего, cara…

— Это не ничего! Это важно, и она имеет право знать, — перебил Эмилио, сам понимавший очень мало в своем искореженном детстве. Отменив вызов, он постарался взять себя в руки. — Селестина, твоя мама боится, что я могу ее оставить. Она думает, cara, что я могу любить кого-то сильнее, чем ее.

— Но ты же любишь. — Похоже, Селестина пришла в замешательство. — Сильнее всего ты любишь меня.