Чтение онлайн

— Постараюсь и я быть достойным, — смущенно улыбаясь, ответил Тигран.

Яснополянский снова пожал Тиграну руку.

Тигран шел и улыбался. Генерал Яснополянский был симпатичен ему. Что было в нем привлекательного — Тигран так и не мог сказать. Одно несомненно: слова его хоть и звучали нравоучительно, но были искренни…

Тигран вспомнил приземистого генерала Галунова, его дряблую, мясистую шею… Да, тот не выдержал испытания.

Прежде чем направиться в полк Дементьева, он заглянул на полевую почту. С радостными восклицаниями подбежала Седа Цатурян, вручила два письма. Увидев знакомый почерк, Тигран так взволновался, что глаза его затуманились и буквы на голубом конверте расплылись. Это были первые письма, полученные из дому.

Семья, родной город, казавшиеся в последнее время чем-то далеким и нереальным, подавали ему голос.

Узнав, что Аршакян направляется в полк, Седа, схватив карандаш и листок бумаги, стала торопливо писать Аргаму записку, несмотря на то, что писала ему и вчера и позавчера.

Тигран боязливо разглядывал! то один, то другой конверт, не решался их вскрыть. Вот этого коснулась рука Лусик, а этого — рука мамы… Вчера ночью, отстав от части, он искал свой полк, а эти письма искали его.

Сев на низенький табурет, он прочел сперва письмо матери, потом жены. Ожил целый мир, оставленный вдалеке, горести отошли, в душе весенним потоком забурлила вера в будущее.

— Передайте, пожалуйста, это письмо Аргаму, — сказала Седа, вручая конверт Аршакяну. — Я пишу ему каждый день, а он в неделю раз не отвечает, все время тревога на сердце.

— Передам Аргаму и замечание сделаю, что не пишет такой славной девушке. А хочешь, и за уши слегка потреплю?

— Нет, не надо, жалко! — рассмеялась Седа.

Выйдя со связными полка из села, где находился штаб полка и политотдел, Тигран в поле еще раз достал письма матери и Лусик и стал их на ходу перечитывать. При вторичном чтении каждое слово, каждая фраза выглядели в новом свете. Мать писала, что в Ереване все знакомые справляются о нем, что маленький Овик растет и уже улыбается, что она назначена заведующей управлением детских домов, что Лусик не смогла выехать на фронт, так как здоровье ее после родов ухудшилось и медицинская комиссия военкомата категорически отказала ей.

А Лусик, умалчивая о своем нездоровье, писала, что задерживается по независящим от нее причинам, но весной непременно приедет, если до тех пор война не кончится.

В письмах говорилось, кто из товарищей на фронте, сообщались их адреса. Каждая мелочь в этих письмах приобретала значительность, каждое малейшее сведение было новостью. Письма дышали бодростью, мать даже шутила: «Все мужчины на войне, во многих семьях остались только женщины и дети. А нам легче: у нас мужчина в доме, наш защитник и кормилец — Ованес Тигранович».

Между строками этого бодрого письма Тигран читал о той тревоге, которую испытывали за него и мать и жена.

— Письма получили, товарищ старший политрук? — спросил связной.

— Да, получил.

— А сколько дней шли, интересно?

— Четырнадцать.

— Ишь, как долго путешествовали!

— Чем больше мы отходим вглубь страны, тем больше удаляемся от наших домов… А вы получали письма?

— Недавно я прошел около родных мест, чуть не побывал там, и сразу, за одну ночь, мой дом оказался далеко, в черном краю.

— Как же так?

— Да так. Позавчера мы проходили около моего города, я думал — отпрошусь, мол, у командира полка, майора Дементьева, схожу домой на денек. А теперь гитлеровцы заняли нашу Вовчу. Отсюда до нее восемнадцать километров, а от полка — семь. Близок локоть, да не укусишь.

Тигран спрятал письмо.

— Да, получилось плохо… Ну, не печальтесь, возьмем обратно вашу Вовчу, обязательно возьмем!

— Как же можно не взять?!

Широкие, необозримые поля тянулись от горизонта до горизонта, кое-где лишь виднелись леса и рощицы. Ивы с распущенными косами клонились к рекам, на плодородных полях сиротливо осели тысячи снопов пшеницы.

— Хороша твоя Украина, богатый край! — проговорил Тигран.

У опушки леса, росшего на склоне холма, показались кони и повозки. Бойцы рыли блиндажи.

— Вот и наш полк!

Когда они подошли ближе, из группы сидевших на пнях бойцов, поднялся один и быстро пошел навстречу Аршакяну.

— Добро пожаловать! Вай, тысячу раз добро пожаловать, товарищ старший политрук! Для нас нет смерти, раз снова довелось увидеть друг друга!

Это был Меликян. Встреча с ним была для Тиграна неожиданной. Из рассказов Сархошева он вынес впечатление, что Меликян убит в Харькове.

— Говорят, ты совершал геройства, забрасывал гранатами проходивших по Харькову фашистов?

— Кто это говорит?

— Сархошев.

— Ах он, собачий сын! Меня героем выставил, чтобы заодно и самому героем прослыть! Клянусь душой, Тигран Ованесович, еле ноги унесли. Я-то прибыл в тот же день, догнал полк еще засветло.

— А к кому же ты заходил в Харькове?

Меликян смутился.

— Одна знакомая семья там. Да ты о себе расскажи. Здоров ли? Сейчас это важно, ведь чего-чего только не пронесется еще над нашими головами!

Минас уже не мог смотреть в лицо Аршакяну. Он обманул старшего политрука, и совесть у него была неспокойна. Сархошев, увидя Минаса живым и невредимым, признался, в каком свете выставил вое случившееся, умоляя Меликяна не отрицать, что это он заходил к знакомым. Добродушный старик рассердился, стал браниться, но в конце концов согласился взять вину на себя, чтобы избавить товарища от ответственности, тем более что транспортная рота вовремя прибыла в полк.

«Ах, Сархошев, Сархошев, ну и вралем же ты оказался!» — повторял мысленно Меликян.

В начале ноября зима уже прочно обосновалась в этих местах. Снегом были покрыты поля и дороги, под его тяжестью клонились ветви деревьев. Вьюжный ветер хозяйничал в степи, завывал в балках, с тысячеголосым разбойничьим свистом врывался в леса. Бойцы оделись в полушубки, валенки и ушанки, в теплые шерстяные подшлемники и рукавицы. Открытыми оставались лишь глаза да щеки. Но студеное дыхание ветра проникало под одежду, выжимало из глаз слезы, ледяным бисером застывавшие на небритых щеках. Пар, вырываясь из ноздрей, сразу же оседал инеем на одежде. Бураны заметали дороги снегом, заваливали сугробами входы в землянки. В ясные дни искрящийся снег ослеплял проходивших по полям людей.

Из штаба полка возвращался в свой батальон Алдибек Мусраилов, негромко насвистывая узбекскую песню. Ветер бил снегом в лицо, слепил ему глаза. Кругом расстилались неоглядные снеговые просторы. Не было видно никаких следов, но Алдибек уверенно шагал, не боясь заблудиться.

Песню, которую он насвистывал, нельзя было назвать ни радостной, ни печальной; слышалась в ней лишь мягкая грусть…

А в душе Алдибека все пело: он получил сегодня веселое письмо от Хадиджэ. Лукавая красавица впервые написала, что любит Алдибека, будет ждать его. В конце она приписала по-русски два слова: «Крепко целую», а перед своим именем поставила еще одно опьяняющее словечко — «твоя». «Крепко целую, твоя Хадиджэ».