Дети фюрера: клоны Третьего рейха
Шрифт:
Сегодня за такой дремучий социал-дарвинизм можно подвергнуться общественному порицанию и даже загреметь в тюрьму. Но во времена фон Беманна все было иначе. Подобные взгляды считались вполне нормальными и имеющими право на существование. Молодого профессора мучило только одно: если следовать его доктрине, его самого нужно было уничтожить едва ли не в первую очередь. И поэтому он посвящает себя новой теме — исправлению плохой наследственности. А для этого необходимо выделить ту часть человеческого организма, которая за эту самую наследственность отвечает.
У меня ушел примерно месяц на то, чтобы собрать статьи фон Беманна в медицинских журналах конца 1920-х — начала 1930-х годов. Однако я не обнаружил ни одной научной публикации профессора, сделанной после 1931 года. В его биографии появляется странный разрыв, который до сих пор никем не объяснен. Только в 1935 году фон Беманн «всплывает» — в качестве одного из руководителей и научных консультантов Программы Т-4. Он практически не занимается научными исследованиями, предпочитая наблюдать за «запуском механизма эволюции» и даже — время от времени — принимая в этом запуске активное участие. После войны он попал в руки победителей, за участие в Программе Т-4 его судили и приговорили к десяти годам тюрьмы. К слову сказать, этим он отличается от многих нацистских ученых-медиков, которые, несмотря на все причиненное ими зло, отделались легким испугом или отсидели символические сроки благодаря досрочному освобождению. Фон Беманн, несмотря на примерное поведение, отсидел свои десять лет в одиночной камере до конца. Вернее, почти до конца — за два месяца до освобождения профессор скончался. Был ли он убит? Неизвестно. Но поскольку организм фон Беманна был предельно изношен, нельзя исключать естественный финал.
Но это — не основная загадка. Дело в том, что профессор фон Беманн был главным претендентом на роль руководителя генетического проекта Третьего рейха. Чтобы узнать, являлся ли он таковым в действительности, нужно было ответить на три вопроса. Первый: насколько продвинулся он в своих исследованиях к 1931 году? Второй: что фон Беманн делал следующие четыре года? Третий: не было ли его участие в Программе Т-4 маскировкой другой, более серьезной деятельности?
Для ответа на первый вопрос мне нужна была помощь профессионалов. К счастью, у меня довольно обширные связи в аргентинских научных кругах, и я передал подборку статей профессора одному нашему весьма квалифицированному специалисту-генетику. Ответить на два других вопроса было сложнее. Но я не привык пасовать перед трудностями…
Когда за деревьями не видно леса
В первую очередь я собирался систематизировать имевшиеся у меня данные о судьбе фон Беманна после 1931 года. Итак, в 1935 году профессор занимает должность главного медицинского консультанта Программы эвтаназии Т-4. О какой-то его особой активности на этом поприще не слышно, сохранилось лишь несколько докладных записок, в которых он выступает за ужесточение предусмотренных программой мер — в частности, за уничтожение ряда категорий больных вместо их стерилизации. К слову сказать, именно на основании этих документов его потом и осудили.
Похоже, работа у профессора была не очень пыльная, и времени на научные исследования вполне хватало. О том, что фон Беманн слишком много знал, свидетельствует и длительный срок его заключения — его явно хотели подольше продержать в изоляции. Вроде бы все сходится, и можно было бы на этом успокоиться, но…
Но я не привык делать поспешные выводы и задал себе парочку напрашивавшихся вопросов. Первый: если фон Беманн был ценнейшим специалистом, руководителем мощнейшего научного проекта, почему победители не вывезли его к себе и не заставили работать в каком-нибудь секретном институте, как это произошло с крупнейшими германскими учеными? Сажать такого специалиста в тюрьму — это все равно что выбрасывать в море сундук, набитый золотыми слитками!
И второй. Насколько мне известно, фон Беманн никогда не служил в СС, в отличие от Егерманна и Рашера, которые тоже руководили крупными проектами. Разумеется, вполне вероятно, что его работа в Программе Т-4 была всего лишь хитрой маскировкой, но тогда почему такая маскировка не применялась в других случаях?
По ходу своих раздумий я получил ответ от специалиста, которому отправил статьи профессора. Письмо заставило меня призадуматься еще более глубоко. Вот что я там прочитал:
Уважаемый господин фон Кранц! Я с большим интересом ознакомился с присланным Вами материалом. Честно говоря, я не предполагал, что германская reнетика к началу тридцатых годов так близко подошла к открытию ДНК. Если Вы не против, я использую эти материалы в моей статье по истории медицины. Они свидетельствуют о высоком научном уровне автора, значительно опередившем свое время. Судя по всему, он даже успел воспитать плеяду учеников — две последние статьи, написанные им в соавторстве с Н. Хайдером, значительно отличаются по стилю. Если у Вас есть дальнейшие статьи этого автора или его учеников, я был бы Вам очень признателен за возможность снять с них копии.
Статей у меня, разумеется, не было. Зато появлялась более или менее четкая картина того, как все происходило. К 1931 году фон Беманн уже вполне мог добраться до идеи клонирования. Воспитав учеников, он вполне мог создать свой собственный научный центр под патронажем кого-нибудь из воротил германского бизнеса, который, естественно, поставил главное условие — сохранение полной и абсолютной тайны. Этим и объясняется молчание фон Беманна в течение следующих четырех лет.
Все постепенно вставало на свои места. Оставалось только выяснить, на кого именно работал фон Беманн. И тут у меня никаких зацепок не было. Чтобы пролить хоть немного света на происходившие события, я заказал из германского архива полную стенограмму суда над профессором (до этого у меня на руках было только обвинительное заключение). То, что я прочитал, не просто поколебало все мои предшествующие выкладки. Они оказались опрокинутыми вверх тормашками! Итак, привожу выдержку из текста:
Адвокат. Я требую провести психиатрическую экспертизу для моего подзащитного. Он невменяем.
Судья. Психиатрическая экспертиза была проведена, а обвиняемый признан достаточно вменяемым для того, чтобы предстать перед судом.
Адвокат. Я требую независимой экспертизы. По-моему, невменяемость моего подзащитного очевидна всем сидящим в этом зале. У меня в руках сейчас справка из психиатрической лечебницы Дрездена, в которой ясно говорится, что мой подзащитный находился там с декабря 1930 года по апрель 1935-го.
Судья. Однако затем он был выпущен как излечившийся.
Адвокат. Это было ошибочное решение, продиктованное тогдашней политической конъюнктурой.
Судья. Тем не менее Ваша просьба отклоняется.
Этот документ менял все. В начале тридцатых фон Беманн оказался не в секретном исследовательском центре, а в психушке. Оттуда его — возможно, недолечившегося и только слегка пришедшего в норму — забрали в тридцать пятом и назначили на почетную, но тихую должность. После войны полусумасшедшего старика судили и заперли в тюрьму — никакой пользы он уже принести не мог, а вот проговориться о том, о чем посторонним знать не следовало, был вполне способен.
Кто же тогда руководил генетическим проектом Третьего рейха? Мне вспомнилась последняя фраза из полученного мной письма. Про соавтора и измененный стиль. Нильс Хайдер. Очередное имя в этой дьявольской головоломке.
Полустертые следы
Когда я на страницах своих книг рассказываю биографию того или иного нацистского деятеля, у читателя может сложиться впечатление, что все нужные сведения лежат компактной стопочкой у меня на столе, и мне достаточно лишь вынуть из пачки досье нужный лист. На самом деле все далеко не так. Чтобы восстановить — хотя бы в общих чертах — биографию таких людей, как Егерманн или Рейер, требуется проделать уйму кропотливой работы, выискивая крупицы информации. Приходится прочесывать архивы, листать старые справочники и журналы и т. д., и т. п. Рассказывать об этом процессе подробно слишком долго и утомительно, поэтому обычно я опускаю такие описания и выдаю читателю только конечный результат.
К чему я это говорю? А к тому, что сложности, с которыми мне пришлось столкнуться при составлении биографии того же Рейера, показались мне детской забавой, когда я взялся за нелегкую судьбу Нильса Хайдера. Два месяца ушли на то, чтобы получить более или менее связную картину. И все равно в этой картине осталось множество белых пятен.
Родился Хайдер в 1890 году в семье сельского врача в великом герцогстве Баден, которое тогда уже было составной частью единой Германской империи. С детства он демонстрировал выдающиеся таланты, поэтому после окончания так называемой «народной школы» был определен за счет государства в лучшую гимназию Карлсруэ. Случайно сохранившееся фото той поры запечатлело худощавого подростка с тонкими, аристократичными чертами лица и пронзительным взглядом. Мальчик одет бедно, но аккуратно, светлые волосы коротко подстрижены и зачесаны назад. После окончания гимназии Нильс поступает на медицинский факультет в Геттингене, где быстро становится любимцем своих учителей. Сначала ему приходится зарабатывать на жизнь репетиторством, однако затем профессор Хенке — один из крупнейших светил университета — берет его себе в помощники. К слову сказать, Хенке был одним из главных научных оппонентов фон Беманна, выступая категорически против его идей в области наследственности.