Чтение онлайн

***

…В крике, что раздался с противоположного берега, не было ничего человеческого. Да и звериного мало было. Словно нечисть какая взвыла, кол осиновый нутром своим поганым почувствовав.

Дмитро вздрогнул, приходя в себя. Помотал головой, прогоняя остатки несвоевременных воспоминаний. Потом думать и вспоминать станешь! Надо дело делать, а не цуциком скулить. Лодки нет, то не беда! Вон, какой годный топляк на берегу валяется! Кора слезла, белый от солнца – давно лежит, сухой.

Сапоги долой, жупан долой! Намокнут – на дно утянут. На жупан сверху – портупею с пистолями да саблей. Пусть лежат, хозяина ждут. А кинжал пригодится! Добрый кинжал, с бегущим волчонком на клинке[9]... Эх-ма, чуть не забыл! Негоже вещи на земле кидать, нехай краще у Черныша на спине во вьюке будут. И не намокнут, и не скрадет никто! Медведей тут нету, а конь толковый, от волков летних отобьётся, не говоря уже про посполитых[10] оголодавших.

Казак перекрестился, поцеловал Оленкин крест и, ухватившись за сук, плавником торчащий из деревянной “спины”, толкнул бревно. Топляк сполз в воду по мокрому песку легко, будто сам норовил вернуться в реку. Холод обнял казака со всех сторон, аж дыхалку перехватило...

Заплескала вокруг тёмная вода, вдруг ноги обвило петлей. Дмитро дёрнулся, сообразив, что сдуру и от невезения попал в водоросли, что любят по-над берегом расти. Казак заполошно дернулся, вырвался. В три гребка миновал опасное место. Тихо помолившись, стиснул зубы и поплыл дальше.

Днепр ярился, вздувался волнами, захлёстывал с головой. Дмитро тут же забыл о том, что его кто-то за ноги дергал, пятки поскрести норовил. Тут бы не утонуть, не нахлебаться пены. Или судорога хватанет, и все, пойдёшь на дно.

Сперва подумалось, что мнится, будто кто-то внимательно глядит: то сзади, то сбоку. От холода ли, от волнения ли, смешанного с усталостью, всякое примерещится. Причудилось, должно быть. А потом всплыла сквозь волну богомерзкая харя: безусая, округлая, словно обкатанный водой валун, лупоглазый жабий взгляд, провал на месте носа. Боже ж ты мой! В бестиарии Брэмсона, который новобранцам положено зубрить наизусть, подобной твари и близко не значилось. Там-то всё больше толковалось про немецкую нечисть да нежить. Разве что упыряка малость похож, но их в Днепре вроде бы и не водилось никогда ...

…Харя оскалилась. Мелькнули острые клыки. Дмитро замер, перестав грести. Неведомая тварь скрылась под водой, издевательски булькнув. В тот же миг казака дернули ко дну, ухватив босую ступню сильной чешуйчатой лапой Дмитро отмахнулся свободной ногою, почувствовав, как пятка врезалась во что-то острое, но хрупкое. “Точно, клык вышиб!”. Лапа упырячья разжалась...

Страха не было. Новичков в школе орденской отучали бояться встречи с нежитью. Ночные чуют страх, как собака мясо, и оттого только злее становятся. Ну и болтают, что у перепуганного человека вкус слаще – говна-то меньше. Дмитро тихонько фыркнул над незваной дурацкой шуткой, сделал гребок навстречу волне…

…И тут его схватили за обе ноги. Потянули на дно, как старый сом-великан тягает утят к себе в омут. Руки пловца соскользнули с мокрого бревна, вода накрыла с головой. Неразборчиво забулькав, мысленно помянув нехорошими словами Богородицу, в два отчаянных мощных гребка, Дмитро изловчился вынырнуть. Отчаянно хватанув воздуха, левой рукой уцепился за топляк, который словно апостолы на месте придержали. Или Богородица, хулу услышав, решила подмогнуть напоследок, пущей укоризны ради. Правой рукой казак схватился за верный кинжал, выхватил. Не глядя, отмахнулся длинным клинком за спину, наискось полоснул по черной воде. Захрустело мясо, рассеченное сталью, что чеканкой волчьей сдобрена...

…Отчаянный полувой, полухрип вонзился в уши засапожным воровским шилом. Дмитро ударил снова. А потом еще и еще. Каждый раз удачно разя врага. Хватка на ногах ослабла...

То ли тот самый, то ли брат-близнец неведомой днепровской твари, вынырнул справа, попытался было ухватиться за руку с кинжалом – Дмитро не дался. Тварь лапами от волны оттолкнулась, будто взлетающая утка, чуть было сверху не грохнулась, норовя припечатать скользким пузом. Клыки клацнули перед лицом пловца, перепончатая лапа скребанула по шее, чуть не распоров жилу. Под острым когтем лопнул гайтан, на котором висел подарок Оленки. Тяжелый крест, канув в реку, блеснул на прощание…

Дмитро, отшатнувшись за спасительное бревно, с яростью ударил – тварюка, получив рукоятью в хрустнувшую челюсть, шлепнулась в воду. Хитро крутанувшись, жирным ужом ушла в глубину. Казак проводил вражину руганью. В рот тут же набилось грязной пены…

Отхаркавшись, Дмитро изо всей силы вбил кинжал в топляк – прятать в ножны не рискнул, утонет еще... Сил не осталось. Пловец повис на бревне, что, подгоняемое течением и ветром, прыгало по водяным валам.

Но старый Днепр, будто уяснив, что казак один хрен не утонет, хоть ты его десятком упыряк пугай, успокоился. Перестал волнами бить да ветром свистеть...

…Топляк ткнулся в берег. Дмитро нащупал бессильными ногами песок дна.

– Слава тебе, Богородице! – Прошептал казак чуть слышно и растянулся на берегу, пытаясь отдышаться.

…Золотой крест, дарованный обчеством за спасение многих христианских душ, тихо лёг на дно, целиком погрузившись в муляку[11]. Блеснула напоследок жёлтая искра, отразилась в открытом глазу дохлого упыря, сражённого немецким клинком.

***

Вихрь, вволю наигравшись с деревьями и устав подталкивать тяжёлые тучи, стих, уступив речные и прибрежные просторы наследнику – легкому ветерку. Но и тому быстро наскучило забавляться. Опустилась на берега и рощи тишина, перемежаемая тихой вознёй всяческой лесной мелочи. Луна снова залила всё вокруг мертвенно-жёлтым светом.

Успокоившаяся было вода у крутояра покрылась рябью. И из реки, там, где ветви дубов склонялись над водой, показалась голова. Первая, вторая, третья...

На берег стали выбираться, оскальзываясь на мокрой траве, дети: крохи вовсе, чуть ли не младенцы-груднички. Правда, детьми их можно было посчитать лишь за невеликие размеры. Личики, покрытые трупными пятнами, будто принадлежали взрослым людям. И не простым взрослым, а повидавшим в жизни своей всякое. Плохое, по большей части. От хорошей жизни у человека вместо волос не отрастут грязно-зеленой копной водоросли-колтуны.

Последней на берег выбралась, а вернее, вышла женщина. Лет тридцати, не старше. Была бы та темноволосая панна дивно красива, кабы не пятна разложения, широко расползшиеся по статному, полуобнажённому телу, слегка прикрытому остатками некогда богатого господского платья. За длинный подол уцепился клешнями глупый рак, не желающий выпускать добычу. Женщина улыбнулась краешками губ, обнажив на миг чёрные осколки зубов. Наклонилась, подхватила “панцирника”, осторожно опустила его в воду. Повернулась к разбежавшимся по роще детишкам, вновь жутко улыбнулась...