Чтение онлайн

Пробудившись утром, они обнаружили, что застряли всего в нескольких саженях от дороги. Стали проверять, все ли на месте, и не обнаружили хозяина. Достопочтенный Шиссек, за одну ночь постаревший на три десятка лет, вскоре нашелся безучастно сидящим посреди дороги. Но стоило Че Убри приблизиться, как старик принялся кричать, плакать и рвать с шеи невидимую веревку. С тех пор он не подпускал к себе никого кроме дочек.

Чуть не дюжину дней они не могли выбраться из леса. Раз за разом проезжали мимо одного и того же раздвоенного дуба. Безуспешно пытались найти ручеек или набрать ягод. Шли на журчание воды — прямо и прямо в лес — и через час, исхлестанные ветвями, выходили к той же дороге. Просили лесных духов выпустить их, предлагали все серебро, припасенное на черный день — но монеты, оставленные у корней старого ясеня, оставались нетронутыми, а из кроны дерева слышался злобный смех.

Не упомянул хмир только об одном. Что в крепости Шиссек продал эльфийскую девчонку. А зачарованный ошейник из гномьего сплава, разломанный на четыре части, нашли рядом с сумасшедшим клоуном.

Пока население крепости шепотом обсуждало причастность колдуньи Шуалейды к слухам, эльфийская девчонка сидела на подоконнике в покоях принцессы. Балуста болтала ногами, посматривала из окошка на лесистые горные склоны и близкое море. А принцесса Шу на пару со светлым уговаривали её остаться в Сойке.

После того, как они втроем гоняли бродячий цирк по лесам и оврагам, предложение выглядело очень заманчивым. Дружба с маленькой сумеречной обещала множество развлечений, должность компаньонки принцессы — приличный доход при минимальных обязанностях. И светлый Ахшеддин… Балуста сама ему кое-что обещала.

235 год. Второй день Праздника Каштанового цвета.

Суард.

Теплым, солнечным утром второго праздничного дня Хилл впервые пошел знакомиться с новым учителем.

Лавка маэстро Вольяна бие Клайвера располагалась в Старом городе, на улице Трубадуров. Наверное, это была самая яркая, веселая и безалаберная улица во всей столице. А каким еще может быть место, где обитают сплошь музыканты, поэты, художники и прочая странная и непредсказуемая публика?

Один конец зеленой улицы упирался в площадь Единорога, а другой плавно переходил в тропинку, убегающую под тенистые своды заколдованного леса. Опушку с мягкой травой и вечноцветущими кустами терновника облюбовала богема, давно превратив в некую противоположность помпезному Королевскому театру. Туда ежедневно приходили художники в компании мольбертов и симпатичных натурщиц. Там задумчиво грызли перья сочинители. Там, устроившись в тенечке, бренчали на мандолинах, гитарах и на всем, что только может бренчать, личности с травинками в художественно растрепанных гривах. Там вещали, обращаясь к терпеливым вязам наравне с публикой, трагики. И, конечно же, вечерами на опушке собиралась молодежь: оценить новые песни и пьесы, пофлиртовать и повеселиться.

Двухэтажный дом белого камня с высокими окнами, резными балкончиками и мозаичными простенками выходил одной стороной на улицу, а другой на площадь. Дубовая дверь с бронзовыми скрипичными и басовыми ключами, отрываясь, скрипела первые шесть нот всенародно любимой песенки про веселую вдову. А за дверью, в прохладном полумраке, таилась сокровищница. Волшебная пещера, где жили, дышали и ждали прикосновения скрипки и кларнеты, гитары и гобои, лютни и ксилофоны… Инструменты выстроились на полках, расположились на специальных подставках и по стенам. Они подмигивали и шептали: «Дотронься скорее, послушай, как я спою для тебя!» Множество голосов: медных и деревянных, басовых и сопрановых, гулких и звонких… Хилл потерялся в хаосе призрачных звуков.

Маэстро, выглянувший на скрип двери, так и застал Хилла с удивленно распахнутыми глазами, замершим на пороге. Сначала маэстро не мог понять, что нужно мальчику-северянину: тот уставился на черную гитару, словно на эликсир счастья и бессмертия в одном флаконе. Что-то в этом мальчике было такое, что, попроси он подарить ему Черную Шиеру — одну из лучших работ маэстро — Клайвер отдал бы её без размышлений. И не вспомнил бы, что назначил за неё пятнадцать золотых, просто чтобы не расставаться подольше.

Только когда мальчик, наконец, отвлекся от гитары и представился, маэстро вспомнил, что обещал взять в ученики какого-то Хилла. Ничего странного, что он не связал эльфенка с тем, кому дал обещание. Маэстро ждал подозрительного вида битюга без малейшего проблеска таланта: посадить бездарность в лавке и сделать всё, чтобы поскорее убрался.

Маэстро был удивлен. Достопочтенный что-то говорил про ученика: то ли на дудочке играет, то ли на трещотке, Клайвер не придал значения. Но сейчас… завороженные глаза, длинные чуткие пальцы…. на секунду показалось, что он светится — случайный солнечный луч заставил засиять белобрысые вихры. Клайвер, ни слова не говоря, снял со стены Черную Шиеру и протянул мальчику.

Хилл бережно принял у маэстро шестиструнное чудо, блестящее черным лаком. Раньше ему только раз доводилось держать в руках гитару, и он, разумеется, не умел на ней играть. Но так хотелось попробовать, потрогать гладкий прохладный бок, коснуться напряженных струн, вслушаться в бархатный отклик. Почему-то он был уверен, что голос у неё именно бархатный.

Гитара доверчиво легла в протянутые руки. Хилл провел рукой по грифу, прижал ее к себе, коснулся струн. Гитара ответила тихим стоном, завибрировала и наполнила лавку чистыми обертонами. Хилл прислушался к ней, склонив голову и закусив губу. Жаркий шепот струн наполнял восторгом и откликался в теле дрожью и покалыванием. Гитара, словно кошка, мурлыкала и ластилась, требовала: играй!

Если маэстро ждал того, для кого сотворил Черную Шиеру, то теперь увидел его воочию. Эти двое принадлежали друг другу, казались одним целым. Странно, но влюблено касавшийся гитары уже не выглядел мальчиком. Скорее юношей, почти взрослым, так уверенны и определенны были его движения. И задумчивая, чувственная улыбка никак не могла принадлежать ребенку. Гитара в неумелых, но чутких руках издавала довольные, певучие звуки.

Маэстро не мог понять, как этого юношу, прирожденного музыканта, занесло в Гильдию Тени? Бие Махшур только намекнул, что ему не следует соваться в жизнь Хилла вне музыкальной лавки и удивляться отлучкам без предупреждения. Клайвер, как человек разумный и осторожный, не собирался лезть не в свое дело. В конце концов, у каждого своя жизнь, не так ли? Но, несмотря на неприязнь к основному занятию юноши, Клайвер чувствовал, что учить его будет истинным наслаждением.

— Шу, ты вставать сегодня будешь, или как? — послышался голос Балусты.

Шу вынырнула из воспоминаний и вскочила с кровати.

— Утречко доброе, Баль! Смотри, какая красота! — Шу от переполняющей её энергии приплясывала и кружилась.

— Ты свою неумытую рожицу красотой называешь? Или прическу вида помело? — Баль, как частенько поутру, страдала приступом вредности.

— Ты посмотри! — Шу сунула розу Балусте прямо под нос. — А знаешь, откуда?

— Знаю. С потолка свалилась.

Если на Баль нападало настроение поворчать, то делала она это на совесть.

— Именно, с потолка! — Шу засмеялась. — Дайм подарил.

Чихать она хотела на ворчание, брюзжание и прочую ерунду. Сегодня ей было хорошо, а всё прочее могло катиться к троллям в болото.

— Который Дукрист?

— Который Дукрист. Он такой… такой…

Щенячий восторг Шу послужило новым поводом для придирок.

— Надеюсь, ты не вздумала в него влюбиться?

— Хватит скрипеть, Баль. Я пока не влюбилась. Кстати, Дайм пригласил меня пообедать в городе.