Чтение онлайн

But they were getting closer (но они подбирались ближе).

peril ['perIl], summon ['sAmqn], odd [Od]

It wasn't right that he should feel this way, he told himself. He was in deadly peril of his life, and his wife had been carried off. She might be dead now. He tried to summon up Vicky's face and dispel some of the odd good feeling by doing so, but her face wouldn't come. What came was the red-haired boy with the knife in his throat.

He became aware of the corn fragrance in his nose now, all around him. The wind through the tops of the plants made a sound like voices. Soothing. Whatever had been done in the name of this corn, it was now his protector.

But they were getting closer.

Running hunched over (сгорбившись/согнувшись), he hurried up the row he was in (он бросился: «поспешил» вдоль ряда, в котором был), crossed over (перескочил /на соседний/), doubled back (вернулся обратно), and crossed over more rows (и пересек еще несколько рядов). He tried to keep the voices always on his left (он старался, чтобы голоса всегда оставались слева от него: «держать/сохранять голоса всегда слева от себя»), but as the afternoon progressed (но по мере того, как день близился к вечеру: «послеполуденное время двигалось вперед»), that became harder to do (делать это становилось /все/ труднее). The voices had grown faint (голоса стали еле различимыми; togrow— произрастать, расти; делаться, становиться; faint— слабый; вялый; тусклый), and often the rustling sound of the corn obscured them altogether (и часто шелестящий звук кукурузы перекрывал их совершенно; to obscure— затемнять; загораживать; затмевать, превосходить). He would run, listen, run again (он бежал, прислушивался, снова бежал). The earth was hard-packed (земля была очень твердой; hard— жесткий, твердый; тугой; packed— упакованный; слежавшийся, уплотненный, слежавшийся), and his stockinged feet left little or no trace (и его ноги в носках почти не оставляли следов: «его одетые в носки ноги оставляли мало или никаких следов»; stocking — чулок; носок).

When he stopped much later the sun was hanging over the fields to his right (когда, /уже/ значительно позже, он остановился, солнце висело над полями справа от него), red and inflamed (красное и пылающее/воспаленное; toinflame— зажигать, поджигать; вызывать воспаление; воспаляться; flame— пламя), and when he looked at his watch he saw that it was quarter past seven (и когда он посмотрел на свои часы, он увидел, что было уже четверть восьмого: «четверть после семи»). The sun had stained the corntops a reddish gold (солнце окрасило верхушки кукурузы в красновато-золотистый цвет: «красноватое золото»; tostain— пропитывать краской, окрашивать), but here the shadows were dark and deep (но здесь /внизу/ тени были темны и глубоки/густы; deep— глубокий; насыщенный, темный, густой /о краске, цвете/). He cocked his head, listening (он поднял/высунул голову, прислушиваясь). With the coming of sunset the wind had died entirely (с наступлением заката ветер совсем утих: «умер») and the corn stood still (и кукуруза стояла неподвижно/тихо), exhaling its aroma of growth into the warm air (наполняя теплый воздух ароматом созревающих початков: «источая свой аромат роста = созревания в теплый воздух»). If they were still in the corn they were either far away or just hunkered down and listening (если они были все еще в кукурузе, они либо были далеко, либо сидели на корточках и слушали; either… or… — или… или…). But Burt didn't think a bunch of kids, even crazy ones, could be quiet for that long (но Берт не думал, что кучка детей, даже /таких/ сумасшедших, могла бы сидеть: «быть» тихо так долго). He suspected they had done the most kidlike thing (он подозревал, что они поступили очень по-детски: «сделали самую детско-похожую вещь»), regardless of the consequences for them (не считаясь ни с какими /возможными/ последствия для них; regard— внимание, забота); they had given up and gone home (они просто бросили /искать/ и ушли домой; togiveup— отказаться /от чего-либо/; сдаться, отказаться от дальнейших попыток).

hunch [hAnC], obscure [qb'skjuq], consequences ['kOnsIkwqnsIz]

Running hunched over, he hurried up the row he was in, crossed over, doubled back, and crossed over more rows. He tried to keep the voices always on his left, but as the afternoon progressed, that became harder to do. The voices had grown faint, and often the rustling sound of the corn obscured them altogether. He would run, listen, run again. The earth was hard-packed, and his stockinged feet left little or no trace.

When he stopped much later the sun was hanging over the fields to his right, red and inflamed, and when he looked at his watch he saw that it was quarter past seven. The sun had stained the corntops a reddish gold, but here the shadows were dark and deep. He cocked his head, listening. With the coming of sunset the wind had died entirely and the corn stood still, exhaling its aroma of growth into the warm air. If they were still in the corn they were either far away or just hunkered down and listening. But Burt didn't think a bunch of kids, even crazy ones, could be quiet for that long. He suspected they had done the most kidlike thing, regardless of the consequences for them; they had given up and gone home.

He turned towards the setting sun (он повернулся в сторону заходящего солнца), which had sunk between the raftered clouds on the horizon (которое утонуло меж полосатых: «похожих на потолочные балки» облаков на горизонте; rafter — стропило; балка; raftered — c /видимыми/ стропилами, балками/опотолке, крыше/), and began to walk (и пошел: «и начал идти»). If he cut on a diagonal through the rows (если он срежет по диагонали, через ряды), always keeping the setting sun ahead of him (всегда равняясь на заходящее солнце: «всегда держась заходящего солнца впереди него»), he would be bound to strike Route 17 sooner or later (рано или поздно он должен будет выйти на шоссе 17; to bind — связывать; обязывать, обрекать).

The ache in his arm had settled into a dull throb that was nearly pleasant (боль в его руке поутихла до тупого подергивания, которое было почти приятно), and the good feeling was still with him (и хорошее чувство было все еще с ним). He decided that as long as he was here (он решил, что пока: «так долго, как»он находится здесь), he would let the good feeling exist in him without guilt (он позволит этому хорошему чувству существовать в нем без чувства вины). The guilt would return when he had to face the authorities (чувство вины вернется, когда ему придется встретиться с/предстать перед властями) and account for what had happened in Gatlin (и сообщить обо всем, что произошло в Гатлине; account — счет; сводка; отчет; описание, рассказ; to account for smth. — объяснять что-либо; отчитыватьсявчем-либо, зачто-либо). But that could wait (но это может подождать).

He pressed through the corn (он пробирался через кукурузу; topress— нажимать; надавливать; протискиваться), thinking he had never felt so keenly aware (думая о том, что он никогда еще его мысли не были такими ясными, а чувства острыми: «не чувствовал себя так остро чувствующим/воспринимающим»; aware — /о/сознающий; понимающий; чутко воспринимающий). Fifteen minutes later the sun was only a hemisphere poking over the horizon and he stopped again (пятнадцатью минутами позже солнце было лишь полукругом, выступающим над горизонтом, и он остановился снова; hemisphere — полусфера, полушарие), his new awareness clicking into a pattern he didn't like (его новое обостренное восприятие внезапно приобрело оттенок, который ему не понравился: «прещелкнуло в конфигурацию, которая…»; pattern— образец; шаблон; рисунок, узор; структура, форма; конфигурация, характер). It was vaguely… well, vaguely frightening (он был смутно… ну, что ли, смутно пугающим).

diagonal [daI'xgqnl], hemisphere ['hemIsfIq], vague [veIg]

He turned towards the setting sun, which had sunk between the raftered clouds on the horizon, and began to walk. If he cut on a diagonal through the rows, always keeping the setting sun ahead of him, he would be bound to strike Route 17 sooner or later.

The ache in his arm had settled into a dull throb that was nearly pleasant, and the good feeling was still with him. He decided that as long as he was here, he would let the good feeling exist in him without guilt. The guilt would return when he had to face the authorities and account for what had happened in Gatlin. But that could wait.

He pressed through the corn, thinking he had never felt so keenly aware. Fifteen minutes later the sun was only a hemisphere poking over the horizon and he stopped again, his new awareness clicking into a pattern he didn't like. It was vaguely… well, vaguely frightening.

He cocked his head (он поднял свою голову; cock— петух; tocock— /лихо или настороженно/ поднимать или склонять набок /голову/). The corn was rustling (кукуруза шелестела).

Burt had been aware of that for some time (Берт осознавал это уже в течение некоторого времени), but he had just put it together with something else (но он только что сопоставил это с чем-то еще). The wind was still (ветра не было: «ветер был неподвижен»). How could that be (как же такое может быть)?

He looked around warily (он с тревогой огляделся; wary— настороженный; подозрительный), half expecting to see the smiling boys in their Quaker coats creeping out of the corn (почти: «наполовину» ожидая увидеть улыбающихся мальчиков в своих квакерских пиджаках, выползающих из кукурузы), their knives clutched in their hands (сжимая в руках ножи: «их ножи сжаты в их руках»). Nothing of the sort (ничего подобного). There was still that rustling noise (все тот же шелестящий звук). Off to the left (в отдалении слева; off— указывает на отдаление, удаление от чего-либо).