Чтение онлайн

Неле уснула, глядя на лик нарисованной Арсет, и во сне лик ожил: неизъяснимо прекрасная женщина стояла посреди неба, из чаши рук её и с тёмных её волос бежали ручьи. Сладкая влага поила пустыню, поднималась туманом и облаками, засыпала в ледяных шапках гор. Вставали зелёные леса, расцветали сады, рыбы играли в морях и озёрах, звери приходили на водопой. Земля была полна жизни и песни.

Но почернело небо и стало огромной пастью.

Тогда Арсет превратилась в звезду, чьи лучи были крепче стали. И тысячи звёзд вспыхнули с нею рядом, сливаясь в звёздный доспех; и пасть не могла сомкнуться…

…Во сне у Неле слёзы наворачивались на глаза: очень страшно было, и жалко было Арсет. Девушка не слышала шагов, да и редкое чуткое ухо услыхало бы их — мягкие поступи Младшей Дочери Акрит и Младшей Сестры Эмеллат, целительниц, привыкших к ночным обходам. Священницы переговаривались тихим шёпотом. Тёплое свечение ночника скользнуло по их фигурам туманным пятном; тени и свет играли в складках белых накидок, светлые глаза рескидди отражали и излучали сияние.

— Что с Её Святейшеством? — спросила Эмеллат, главный врач госпиталя.

— Возвращается, — отвечала Акрит. — Пульс и дыхание почти пришли к обыкновению. Похоже, она уже слышит звуки.

— Вовремя, — сказала Эмеллат ещё тише, чем прежде.

— Что думаешь ты, Младшая Сестра? — помолчав, спросила старуха.

В эту минуту сон Юцинеле перестал быть страшным. Ушли ужасные пространства земли и неба, скрылось видение звёзды и пасти, и остался лишь покой, тихий сон среди белых занавесей в храмовом госпитале — в Рескидде, обители бессмертных легенд, самом древнем и великом из городов; и только Арсет по-прежнему была живой, а не нарисованной на стене. Она стояла рядом и смотрела на Неле. Глаза у неё были светло-сиреневые.

— Припоминаю святые строки, — печально улыбнувшись, Эмеллат склонила среброволосую голову. — Много ли толку сейчас от иных мыслей? Подождём Младшей Матери, потом будем решать.

Акрит согласно кивнула, и обе удалились, никого не потревожив. Напоследок Младшая Дочь кинула назад единственный взгляд, удостоверяясь, что подопечные её спят тихо и никого не мучает боль. В приотворённое окно входил ветерок и покачивал занавеси; среди смутной полутьмы-полусвета реяли сновидения…

Юцинеле знать не знала, как это — «учить язык». Она могла разок переспросить, услыхав незнакомое слово, но грамматические конструкции (о существовании которых горянка и не догадывалась) укладывались в её памяти так легко, что она даже не замечала этого. В горах только женщины, запертые в домах, говорили на единственном диалекте, а всякий мужчина знал три-четыре, так что Неле, воин, не видела в своём языковом даре ничего, достойного удивления.

Иное дело Данирут. Маленькая рескидди ахала и восхищалась, вгоняя Неле в краску.

— А я вот, — жаловалась Дани, — учу-учу, восемь лет учу, и всё как корова на колеснице.

— Да зачем тебе языки? — смеялась Неле. — Что за язык тебе нужен? По всему свету говорят на риеске.

— А я хочу поехать в Уарру.

— И в Уарре говорят… — отвечала Неле, замирая от внезапного и странного волнения.

— Я хочу поехать на Восточные острова, в самую дальнюю Уарру, — горячо говорила Дани. — Там не говорят на риеске. Там у людей глаза вчетверо больше, чем у нас с тобой, там до сих пор живут демоны, золотые демоны Легендариума. В Рескидде одни сказки остались, а там — живут!

И Неле отводила глаза, и кусала губы, и не знала, воскрешать ли в душе давний ужас или вместе с Данирут представлять удивительные картины. «Может быть, есть какая-то другая Уарра, — думала она. — В одной танки и мертвецы, в другой добрые люди и чудеса».

В иное время они с Данирут не сошлись бы. Спокойная, прохладная по натуре Юцинеле тяготилась обществом нетерпеливой и шумной южанки. Острый ум четырнадцатилетней Данирут был развит превосходным образованием — невежество и суеверность Неле, поначалу забавлявшие рескидди, скоро стали её сердить. Временная слепота заперла Данирут в больничной палате, и горянка стала для неё пусть не подругой, но милым сердцу развлечением. Дани многое знала, всё, что знала, охотно рассказывала, а Неле жадно слушала, впитывая южную науку.

Объединяла их любовь к книгам — впрочем, разной природы. Юная рескидди жить не могла без чтения: она была точно озерцо, питаемое ручьём, пила книги как воду, и если чужие, искусно высказанные мысли переставали наполнять её, Дани становилось плохо. Неле же нечасто прежде доводилось читать; всё написанное, а тем паче напечатанное, она принимала за чистую правду и поражалась огромности мира. Обнаружив это, Дани забилась в судорогах от смеха, разорила постель, катаясь по ней, и потеряла подушку. Неле потом обиженно ворчала на неё, перестилая простыни. Но Данирут охотно помогала ей с незнакомыми словами риески, а горянка взамен читала ей вслух.

Когда с глаз Дани сняли повязку, Неле даже опечалилась немного: непривычной была мысль, что можно читать просто для себя. Да и не знала Неле, какую книгу спросить. Их, оказывается, были тысячи, и все разные.

— У-у-у, — мрачно сказала Данирут, с усилием моргая; глаза у неё были синие, как небо. — Читать-то мне всё равно много нельзя сейчас. Тьфу ты, расстройство одно. Неле, а Неле? Давай залезем на крышу!

Горянка так и присела.

— Что? — изумлённо сказала она. — Зачем?

— Утром, на рассвете, — преспокойно отвечала Дани, как будто Неле задала совсем другие вопросы. — Вечером священницы ходят, да и не видно ничего.

— Чего не видно? — хлопала глазами Неле.

— Звезду, — сказала Данирут. — Да ты ведь из Аллендора, ты и не знаешь. С той стороны окна госпиталя выходят на Великую площадь. Рядом собор, а чуть подальше — берег Джесай. На Великой площади люди в праздники собираются со всего Ожерелья, Младшая Мать читает проповедь. На площади выложена звезда Арсет, но она такая огромная, что увидеть её можно только с высоты. Пойдём, посмотрим!

Неле сидела, открыв рот. Поглядев на неё, рескидди обидно засмеялась и пожала плечами, сообщив, что в таком случае полезет одна. Неле затревожилась за неё и её глаза, и хотя сама не вполне ещё оправилась от последствий лихорадки, решила, что лучше будет последить за отчаянной Дани.

И, проснувшись ни свет ни заря, в самом деле они выбрались на крышу госпиталя по лесенке, поднимавшейся с прогулочной галереи. Выпрямившись, Неле почувствовала, что переоценила свои силы — голова у неё закружилась от напряжения, конечности ослабли. «Стоило бы мне ещё полежать!» — подумала она, сердясь на свою глупость и буйный нрав Данирут.

— Надо двигаться! — со знанием дела сказала рескидди. — А то закиснешь. Погляди, красота какая!

И Данирут, раскинув руки, глубоко вдохнула холодный воздух.

Ещё не развиднелось, краешек солнца едва поднялся над горизонтом. Прозрачный туман обовлек колоннады и башни; серебряный шпиль собора вырастал из тумана, и венчавшая его звезда сверкала в утренних лучах. Небо было ясное и огромное.

Неле вспомнила свой сон.

Из-за слабости, слишком раннего пробуждения и тумана она была словно в лёгком хмелю; плыли в глазах очертания предметов, величественные здания Рескидды таяли в светлой мгле. Легче лёгкого было представить, как раскрываются высокие небеса, запечатанные звездой, как оглашают их громовым ржанием белые кони Ликрит и ложится под их копыта дорога к пределу мира… В Таяне, глядя на Семь Свадеб, мог ли кто не верить в братьев-богов и Отца-Солнце?