Детство Егорки
Шрифт:
Егорушка пьёт микстуру и окончательно успокаивается. Болезнь встречена вовремя. Надо жить дальше.
Страшный сон забывается – и только во время очередной хвори опять навещает Егорушку. Он даже научится узнавать этот сон, но рассказать его толком не может. Кошмар служит первым симптомом подступившей болезни. И мать принимает упредительные меры, даёт таблетку, укрывает поплотнее стёганым одеялом…
В последний раз страшный сон навестил Егора, когда он уже учился в девятом классе. Они с мамой ехали к бабушке в Крым. Поезд раскачивался на неровном полотне рельсовой дороги. Колёса громыхали на стыках. Из раскрытого окна удушающе пахло гнилыми водорослями и стоячей болотной водой. Это был Сиваш, рассадник малярии.
Егор занедужил. Лоб горел. Во рту пересохло. Давние сновидения воскресли и вновь терзали непонятностью. Оставалось одно спасение – проснуться. Наяву навалилось головокружение. В висках пульсировала боль.
Мать лежала на нижней полке и спала, подперев щеку ладонью. Она не чувствовала болезни сына, как это случалось раньше.
Он вытащил из кармана висевшей в изголовье куртки блокнот и записал строчки, только что родившиеся в его воспалённой голове: «Стремиться к счастью – значит жить. А счастье – это жизнь».
Конечно, «мудрость» этих наивных строк вызывает улыбку. И всё же в них можно уловить нечто отдалённо похожее на то, о чём написал на полвека раньше поэт-трибун: «Мама! Ваш сын прекрасно болен…»
Ведь так оно и бывает: явления жизни, переплавленные болью, превращаются в поэзию.
ДЕРЕВЕНСКАЯ ЖИЗНЬ
Из домашних животных Егорушке больше всех нравится Зойка. Сегодня они встретились на вечерней дойке. Мать поставила фонарь на подоконник, посадила сына в углу стайки на низенькую скамеечку, а сама принялась за дело. Сперва она добавила корове в ясли свежего сена, затем присела на табуреточку и принялась обмывать вымя тёплой водой из подойника, который сняла дома с плиты.
Егорушка с интересом смотрит на толстые длинные соски, пытается посчитать их, но ничего не получается. Руки мамы мелькают вокруг вымени и мешают сосредоточиться. То сосков больше, то меньше.
Обмытое вымя мать обтирает мягким полотенцем. Из кармана достаёт круглую плоскую баночку с вазелином и смазывает соски.
Корова с хрустом жуёт сено, Егорушка внимательно разглядывает её. Зойка ярко-коричневого, почти красного цвета, а вот живот и ноги белые, и кончик хвоста белый. На лбу тоже белеет длинное, от рогов до морды, аккуратное пятно. Она громко дышит, выпуская из ноздрей струйки пара.
– Муня, дай молочка, – шепчет Егорушка чуть слышно.
В дно подойника звонко ударяют первые струйки. Из посудины поднимается лёгкий парок. «Звинь-звинь!» – поют белые струйки в такт маминым кулачкам, поочерёдно опускающимся и поднимающимся от вымени к подойнику и обратно. Кажется, мамины действия корову вовсе не беспокоят, а даже нравятся ей. Зойка порой прекращает жевать, сытно отрыгивает воздух и довольно вздыхает.
Наконец мама заканчивает «звинькать». Ещё раз обтирает вымя и соски. Вытаскивает из ведра случайно попавшую туда длинную соломину. Напоследок накрывает подойник белой косынкой, завязывает концы в узелок. И они с Егорушкой отправляются домой, захлопнув поплотнее дверь в стайку.
Декабрьский снежок поскрипывает под валенками. Егорушка помогает матери нести ведёрко, крепко ухватившись за дужку. Он знает, что мама нацедит через марлечку кружку парного молока. Сладкого и пенистого, тёплого-претёплого. К молоку отрежет ломоть чёрного хлеба – дома ещё осталось немножко от купленной утром в сельмаге килограммовой буханки. Скажет ласково: «Попей молочка, нaкочка! Помощник мой!»
А мать думает, как ей распорядиться с молоком. Зимой Зойка доится скудновато, а сегодня и вовсе дала литра полтора, не больше. Егорушке кружку, отцу кружку да чай забелить себе. Остаток сольёт в трёхлитровую банку, что стоит в подполье. Как наберётся полная, снимет сметану да напахтает маслица. Мужиков кормить надо сытно: одному расти, другому по району мотаться, больницу новую строить, медпункты навещать. Война.
С лекарствами туговато, врачей раз-два и обчёлся. Народ работает тяжело, часто хворает.
Над деревянной крышей дома дрожат звёзды. До летнего тепла, сочной зелёной травы и хороших удоев пройдёт ещё не один месяц.
Летом хорошо! Тепло, прибавляется света. На огороде растёт всякая съедобность. Егорушка, как только мать откроет калитку на задах двора, сразу же увязывается за нею. Пока хозяйка полет грядки, сын лущит зелёные стручки. Горох ещё не вполне созрел, зёрна щупловатые, зато уже сладкие. А Егорушке того и надо: и полакомился, и пузцо набил. Туда же и молоденькая морковочка пошла. Мать прореживает морковные грядки, складывает в пучок бледно-красные хвостики. Потом сполоснёт их в ведёрке с колодезной водой и даёт сыну – хрусти на здоровье!
Огурцов ещё подождать надо, этот пупырчатый овощ в июньские дни не спешит радовать таёжный край своим появлением. Помидоры тем более медлят, висят себе, маленькие и зелёненькие, не скоро ещё вырастут, не скоро их солнце нарумянит как следует.
Зато в конце огорода поспевает земляника. Как-то мать позвала Егорушку:
– Вот тебе кружка, рви ягодки.
Сын оглядел траву, но ягод не увидал. Он поднял голову и сердито посмотрел на мать.
– Нету ничего…
– Смотри, как надо делать, – сказала мама. Нагнулась и ладонью поддела снизу листочки гусинника и клевера. Между пальцев заалели небольшие зернистые ягодки. Земляника! Она прячется у самой земли, поэтому и название такое получила.
Егорка тоже запустил растопыренные ладошки в траву – и раздобыл несколько земляничинок. Почти все оказались красноватыми только с одного бока – и кисленькими.
Тем временем мать нарвала целый букет прямо со стебельками. Только корешки оставила в земле, чтобы на следующий год проросли и дали новый урожай.
Красные ягоды глянцевито светились на солнышке. Их аромат взволновал малыша и запомнился с того дня на всю жизнь. Вкус у них был сладкий-пресладкий. И через годы, когда Егорка вырос, запах и вкус земляники всегда воскрешали в памяти маму.
Однажды мать принесла домой новую эмалированную кастрюлю. Егорушка взял отцову ложку и принялся барабанить по крышке. Получилась славная музыка.
Откуда ему было знать, что это не барабан, а очень дефицитная по военному времени вещь. На заводах делали мины и танки, патроны и самолёты, снаряды и многое другое, без чего солдатам на фронте не обойтись. До кастрюль ли было? А вот, поди ж ты, делали где-то и посуду.
Очередь в сельмаге стояла большая, но женщины терпеливо ждали своей удачи.
Матери досталась кастрюля, а ещё – небольшая плоская жестяная коробочка.
Когда сын настучался вдоволь, отец сделал ножом в коробочке две дырочки. Потом поднял коробочку повыше и сказал: «Открой рот». Егорка задрал голову и раздвинул пухлые губы. В рот полилась тонкая струйка неведомого доселе лакомства. Сказочный вкус запомнился на всю жизнь. И никакие новые сладости не могли затмить того восторга, который малыш испытал, ловя ртом вязкую белую струйку, тянувшуюся непрерывно из жестянки прямо на язык.