Чтение онлайн

Маленький Перегудов еще не дошептал, как по бабьему ряду прошел беспокойный, перебойный говор, а среди него вдруг взвился грубоватый и гневный голос:

Гляньте, как она на меня зенки лупит! Зависти ее одолели. Брала бы сама. Мало, что ли, коров-то у Гузева? А то глядела да пересуживала. Хорошо языком-то талалакать. Мужик у тебя хоть беспалый, а за любого бугая сработает. А мой где? А детишек кто кормит?! — Голос сорвался на всхлип.

Это Кузьмичиха,— зашептал маленький Перегудов.— Ей по зиме бумага пришла: ее мужик на войне убитый.

А Кузьмичиха, переплакав, опять начала:

Я и до твоего батюшки доберусь! Он мне еще за летошнюю молотьбу расчета не дал.

Уж не очень-то батюшка тебя испугается! — выкрикнула Наташка.— На твою лихость у него управа найдется.

Собак, что ли, он на меня спустит? Не запугает. Я лютей любой собаки стала. Увидишь, какую я ему революцию устрою! В ногах у меня накатается!

Да хватит вам! — пристукнул батожком в пол старичок.— Это ж наказание господне! Терентий, молвил бы ты чего веселое.

Не могу, Прокофьич,— развел руками мужичок в по лотняной рубахе.— С первого слова сбили, а теперь вон у жены разрешения испрашивать надо. Раз сбили — все! Запрет. Я ведь слова-то у нее занимаю.

Кланя, да разреши ты ему! — смеясь, попросила одна из женщин.

Ой, да нехай говорит! —отмахнулась платочком чернобровая и большеглазая женщина.

Бай, Терентий, бай!—обрадованно воскликнул старичок и постучал батожком в пол.

А ежели я про тебя, Прокофьич, сказывать стану?

А чего ты про меня знаешь?

А не знаю, так выдумаю. Хочешь?

Да выдумывай, шишига тебя бери!

Вот, бабы, мужики, какое приключение с Прокофьичем получилось...— Приподнявшись с валенка, Терентий обдернул подол рубахи.— Пошла эта самая революция и к нам в Мав-ринку невидимкой с бугра скатилась. Глядь, ямка, и как раз та ямка на Прокофьичевых задах. С разлету-то она как сиганет и прямиком к нему в избу. Вытаращил он глаза, а она перед ним. И уж такая-то раскрасавица — глаз не отвести. Надо бы ее враз за стол, привечать, угощать, а он от испугу и закоченел. Видит она: не будет от него толку — да за порог и в другие дома. Что же тогда Прокофьичу делать? Запряг он своего мерина и поехал.— Терентий сделал паузу, почесал бровь и спросил:—Думаете, революцию догонять? Не-е-ет! В Перекопное к попу Арсентию.

Ну, это ты, Терешка, не то баишь,— затряс головой Прокофьич.

А ты, Прокофьич, не перебивай. Не тебе Кланька сказывать разрешение дала, сиди и помалкивай. Я недоброго про тебя не скажу, не думай. Ты зачем к попу ездил? За хорошим делом. Благословения на революцию просил. Он, конешно, тебе его не дал. Так? Так. И чего же тут плохого? Ничего. Только вот скажи, Прокофьич, зачем поп велел тебе царев портрет иконой заставить?

Да ты что?! — Прокофьич выронил палку и замахал обеими руками.— Ты, должно, очумел? Никакого портрета не заставлял...

Но оправдаться Прокофьич не успел. В горницу вошли Андрей Филимоныч, дедушка и Перегудов. За ними вбежала молодайка, что утром выталкивала теленка на улицу. Она вынула из-под фартука лампу, поставила ее на стол и обратилась к Прокофьичу:

—Ты, батюшка, не думай, я гасу 1 у Сидорихи выпросила. Он заворчал что-то невнятное.

Истинный господь, у Сидорихи! — приложила молодайка руки к груди.— До твоих запасов и не дотронулась. Забоялась.

Замолчи, окаянная, пропасти на тебя нет! — гневно застучал Прокофьич палкой, и борода у него затряслась.

Молодайка вильнула подолом юбки и втиснулась в плотный ряд женщин.

Андрей Филимонович зажег фитиль и, ставя стекло, заговорил:

1 Г а с — так в народе называли керосин.

—Терентий Зотыч, поди-ка, насыпал вам короба два веселых баек? А я уж и не знаю, как свой разговор определить. Мало в нем веселого будет. Заехал к нам в Мавринку по случаю человек добрый.— Громов кивнул на дедушку, присевшего рядом с Перегудовым на скамеечку близ стола.— И вот привез нам кое-чего...— Он вытащил из-за борта куртки свернутые в трубку газеты.

Лампа разгорелась, освещая лица. Все глаза были устремлены на дедушку. А он сидел со склоненной головой, принахмурив брови, смотрел на свои сложенные на коленях руки.

Так вот чего я нынче скажу,— развертывая газету, громко произнес Андрей Филимонович.— Вчера мы тут про Керенского говорили. Самый главный он в России. А теперь вон чего в газете написано. Создал он в Петербурге женский союз помощи родине. И вот этот союз призывает женщин вступать в смертельный батальон для защиты революции от врагов внешних и внутренних. Значит, бабы, собирайтесь, берите ружья — ив поход!

Ах, в лоб его стегани! — ударил по столу Николай Перегудов.— Мужиков покалечили, до баб черед дошел.

Женский ряд на какую-то пору было оцепенел, а затем пришел в движение. Взметнулись руки, засверкали глаза, сбились выкрики:

Ой, господи!

Да'он в разуме ай сбесился?!

А Прокофьичева молодайка выбежала на середину горницы и, тряхнув фартуком, закричала:

—Бабы, не робейте! Нехай он меня в этот смертельный батальон берет. Я ему там враз смертушку улажу!

В горницу, тяжело ступая, вошел приземистый чернобородый мужик. Сняв с головы картуз, пригнул голову к плечу и укоряюще прогундосил:

Опять у тебя, Андрюха, сборище! Куда же это годится? Я за старшого в Мавринке уездом поставлен, а ты все мимо меня. Придется, видно, начальству про тебя сообщить.

Сообщай, Зотыч, сообщай,—добродушно сказал Андрей Филимонович, встряхивая газетой.

Неладно получится. Свой же ты, мавринский, а я дол-жон про тебя плохое сказывать. Ты во грех-то меня не вводи. Лучше прикрывай сборище.

Не могу. Говорил уже им: уходите. А они сидят. Вон Терентий прямо присох к полу. Шумит: свобода теперь, хочу собираюсь, хочу разбираюсь!

Веселый смешок прошел по ряду женщин, а Терентий, выпустив из-под усов облако дыма, заявил:

—Нынче меня из этой избы и твой жеребец, Зотыч, не вытянет.

А чего собралнсь-то?

А вот присаживайся, услышишь. Кланя, уступи Зотычу местечко на лавке,— попросил Андрей Филимонович чернобровую жену Терентия.

Та проворно вскочила, обмахнула фартуком место, на котором сидела, и, поклонившись, молвила:

—Милости прошу до бабьего стану, Митрофан Зотыч!

Бабы фыркнули, прикрывая губы кто ладонью, кто концом платка. Зотыч, придерживая бороду, сел, а Андрей Филимонович встряхнул газетой, оглядел всех, спросил: