Чтение онлайн

—Кто тут грамотный? А то вы какие! Я читать стану — скажете, сам выдумал. Выходи, кто читать горазд!

Все молчали, переглядываясь. У меня ёкнуло сердце. Не терпелось крикнуть: «Я грамотный!» Однако выдержал. И только когда Андрей Филимонодич почти грозно спросил: «Что же вы молчите?» — я шагнул к столу. Он приветливо кивнул мне и, ткнув в газету пальцем, сказал:

Читай вот это место. Да не торопись, внятней читай.

«Приказ по армии и флоту! — начал я.— Взяв на себя военную власть в государстве, объявляю: Первое. Отечество в опасности, и каждый должен отвратить ее по крайнему разумению и силе, невзирая на все тяготы. Никаких просьб об отставке лиц высшего командного состава, возбуждаемых из желания уклониться от ответственности в эту минуту, я не допущу. Второе. Самовольно покинувшие ряды армии и флотских команд, дезертиры должны вернуться в установленный срок, 15 июня. Третье. Нарушившие этот приказ будут подвергнуты наказанию по всей строгости закона.

Военный и морской министр А. Керенский». Когда я закончил чтение, Андрей Филимонович дотронулся до плеча Зотыча, спросил:

Понял, мавринский старшой, ай плохо?

Не знаю, парень,— растерянно развел руками Зотыч.— Чего-то закомуристое, не враз поймешь.

Вот тебе и закомуристое. По приказу-то полагается не тебе обо мне сообщать, а мне о тебе.

Как так?

Сынок-то твой третью неделю дома, а уж июль минует.

Да, чай, он...— беспомощно озирался Зотыч.

Чего — он? — смеялся Андрей Филимонович.— Матрос он. Свою флотскую команду бросил и домой пришлепал. Забастовал. Воевать не желает.

Так свобода ж! — воскликнул Зотыч.

Вот она и хватает за жабры! — рассмеялся Терентий.

Дезертир твой Петька!

По приказу его враз по всей строгости на вешалку!

Кури, Зотыч, самогон на поминки!

Бабы ахнули. А Наташка, ссорившаяся с Кузьмичихой и до последнего момента бездумно щелкавшая подсолнухи, вдруг схватилась за щеки, заголосила, сунувшись в плечо соседки.

—Завыла, щука пестрая! — подскочила с лавки Кузьми-чиха.— Вой, змеюка подколодная! Хлебай горе лютое! —Она сорвала с себя платок и махнула им на меня.— Не читай больше! Не хочу слушать! Не хочу и на Наташкины слезы глядеть! Не больно-то они у нее горькие. Всего-навсего брат ей Петька. А у других-то отцы да мужья... Не читай! И пропади она пропадом, эта власть!

На Кузьмичиху было страшно смотреть. Бледная, с глазами, запавшими в черноту, и трясущимися посеревшими губами, она рвала ворот кофты и, задыхаясь, выкрикивала:

Кляну, всех кляну! И бога и демона! И власть эту окаянную!

А ты постой, постой, Кузьмичиха! — гладил ее по рукаву Прокофьич.— Постой грешить-то. Власть-то от бога, ему и служить.

Да, в лоб ее стегани, эту власть! — подскочил на костылях Перегудов.— Выходит, опять воевать?! Гибни, мужик, калекой оставайся! А за что?! — Выпустив из-под руки костыли, он оперся на стол, и глаза его заметались, будто разыскивая что-то.— Похоже, не то я сказываю? — растерянно спросил он и тут же тряхнул головой.— Нет, как раз то самое. Значится, во властях во временных теперь Керенский. А кто он? Чуется, не мужик и не рабочий человек. И решение мое такое: смещать эту временную власть, как и царя сместили!

Правильное решение! — одобрительно воскликнул Андрей Филимонович, хлопая по плечу Перегудова.— При таком решении, Коля, не годится расстраиваться. Садись. Почитаем сейчас про иное—про то, как ее, эту временную, смести к бесу! — Он выхватил из-за борта слегка помятую газету и развернул ее.— «Правдой» называется эта газета,— нахмурив брови, глухо сказал он.— Керенский запрет на нее наложил, а людей, что в ней пишут, в тюрьмы, как и при царе. Ну, про это потом, а сейчас на-ка, молодой человек! Голос у тебя внятный, и читаешь ты без спотычки.— И Андрей Филимонович протянул мне газету.

Я читал долго. И тишина была такая, что временами казалось, будто в горнице никого нет, все ушли.

23

Из Мавринки выехали в добрый полдень. Перегудов ни за что не хотел отпустить нас без угощения. Агаше приказал затевать блинцы, Кольке — умереть, а курицу изловить.

—За все доброе, что вы в Мавринку привезли, я бы и барана повалил, Данил Наумыч. Да ишь, не мемекает баран-то. Пока воевал, Агаша моя все прожила, одну чистоту оставила.

Как дедушка ни отговаривался, Перегудов настоял на своем. За столом требовал не оставлять в мисках и маковой росинки, а сам пробавлялся сухариками с молоком, весело уверяя, что от сухарей мало-помалу нога отрастает.

—Бают, от блинцов скорей бы отросла, да ишь, у меня промеж кишок осколок от снаряда гуляет. Часом не утерпишь, хватишь чего-нибудь с жир>ком, он, подлец, так-то во мне заколобродит, что я кричу, а Агаша и того пуще. Криком только и спасаемся. Ей-ей!

Когда прощались, он еще раз заверил дедушку, что в Пе-рекопное выедет завтра на зорьке.

Тоже ж живут там, как кроты в земле. Слышат, а что к чему, не поймут. Отвезу им газетки-то правдашние. Вроде бы и я заодно с тобой революцию развозить стану. А чего же? Жизнь моя на короткой стежке топчется, но до краю-то ее, гляди-ка, чего ни есть и сотворю. Григорию Иванычу скажи: Николай Перегудов последнего креста еще класть не собирается. Поживет еще он.

Просторной души человек,— покачивая головой, сказал дедушка, когда мы выехали за ворота.

А я уезжал с чувством теплого, сердечного уважения к Пе-регудову. Больной, искалеченный, а не унывает, сеет вокруг себя живое, забористое веселье. Хотелось хоть капельку быть похожим на него.

По пути мы заехали за Андреем Филимоновичем. Он кинул в задок фургона небольшой старенький чемоданишко, потеснил Серегу и, забирая у него вожжи, сказал:

—До Ершей я за кучера.

—Сильно коней не гони! — недовольно бросил Серега. Но лошади, видимо, застоялись, без понукания дружно

взяли ровную рысь, и скоро Мавринка скрылась за пологим холмом. Началась степь. Равнинная и пустынная, она млела под солнцем, ослепляла своим простором. А там, где ее края сливались с небом, текло и подрагивало серебристое марево.

Дедушка, не спавший больше суток, вытянулся во всю длину фургона и уснул. Мне тоже дремлется. Я давно налюбовался степной пестротой: разливами золотистых пшениц, возникающими и исчезающими по низинным местам миражами, похожими на озера. Все это было мне давным-давно знакомо.

Сереге степь в диковинку. Он то и дело спрашивает Андрея Филимоновича и, удивляясь его ответам, восклицает:

Ух ты, дела-то какие! Значит, она как от Волги взялась, так и пошла, и пошла!..

Так и пошла на тысячи верст.

Ух ты! Вот бы нам под Рядное хоть вон энтот краешек с низинкой. Ой и зажили бы наши мужики!

Ишь чего захотел! Краешек тот с низинкой — вечный участок богача Жулидова. Он с ваших мужиков за него шкуру от маковки до пят сдерет.

А он кто? — интересуется Серега.

Человек, конечно,— безразлично отвечает Андрей Филимонович.— Ни разу его не видал, а люди говорили, старик древний, ходить не может, на коляске его по комнатам возят...

Я слушаю и не слушаю беседу Сереги с Андреем Филимоновичем, думаю о том, как мы приедем в Осиновку, как нас встретят Поярковы, Акимка...