Чтение онлайн

—Постучу ей в пол ногтем — она тут как тут. Станет на задние лапки и ждет, когда я ей корочку брошу. Бросишь, она и пошла хрустеть. Если корка велика, шмыгнет в нору и приведет подружек. И чего только не бывало возле этой корки! Подерутся и не заметят, как я корку-то уберу. Уж тут-то они ее ищут: бегают, останавливаются, принюхиваются.

Я вспомнил, как Акимка рассказывал, что Максима Петровича посадили в тюрьму за сказки, и спросил его:

—Про мышей ты в тюрьме сказку выдумал?

Он искоса, по-птичьи посмотрел на меня, рассмеялся:

—Чудак ты, Роман! Сказки складываются о том, чего нет. А мыши есть. Эти твари везде живут. Только ведь, сколько их ни приучай, пользы все одно никакой. На стук-то она за корочкой выйдет, а схрумкает ее и спасибо не скажет. Вредные и жадные твари. У голодного последнюю крошку стащат. Нет, Роман, не сказка это. Сказка была бы тогда, когда бы я выдумал, как все вредное да жадное на земле уничтожить.

—А ты выдумай.

—Да уж постараюсь,— пообещал он и длинно, прерывисто вздохнул.— Много вредного на земле, Роман. Мыши, крысы — пустяк, а вот люди вредные да жадные — беда. Вон Евлашиха. Ей ведь, кроме себя, никого не жалко. На военную службу меня призвали, во флот определили, на миноносец «Стремительный». И вот навязался мне в дружки матросик один. Добрый такой матросик, ласковый, задумчивый. А командир у нас — зверь. Не так повернулся — сейчас же в зубы.

Да то ладно. А вот хапуга был, на матросских харчах капитал себе составил. На всех судах харчи как харчи, а у нас и хлеб плесневый. Собралось нас трое, что посмелее, и договорились мы написать жалобу адмиралу флота. Так что ж ты думаешь? Этот мой тихий дружок сейчас же к командиру и все ему выложил! Ну, нас на неделю в угольную яму без воды и пищи. Замертво потом из ямы-то вытащили...

Приехал доктор. Максим Петрович, обирая со штанов налипшее сено, заспешил в дворницкую. Соскакивая с телеги, он задел локтем пиджак, служивший ему изголовьем, и из-под него по сену сползла коричневая клеенчатая тетрадь.

Моя рука сама собой потянулась к ней.

Под-мягкой обложкой — ровные строчки из маленьких, но четких букв:

Саратов. 19 июля 1914 г. На воле. Не досидел до срока шести дней. До душевной дрожи хоАу видеть сына, жену. В Дворики ехать нельзя. По городу флаги, флаги, флаги. Война! А кому-то радость.

20 июля. Живу у Макарыча. То, что он сделал для меня, можно оплатить только жизнью.

22 июля. Судьба определилась. Буду жить в Балакове, в службе у купца Горкина. Купец размашистый, из новых, видно. Родную мать в приказчики наймет. Встретился с хорошим человеком, Семеном Сержаниным. Рабочий, из мужиков. Голова у него светлая. Послал его Макарыч в Дворики, за моими. Теперь буду жить ожиданием.

24 июля. Балаково. Сегодня в балаковских церквах оглашался высочайший манифест. Неизвестно, начались ли сражения на фронтах, но у нас во дворе — первая жертва войны. На оглашении с дерева упал мальчишка. Упал в толпу, и она раздавила его. Доктор говорит что-то насчет внутреннего кровоизлияния и бессилия медицины. Мальчонка умрет. Не могу отделаться от мысли: кем бы он мог быть, если бы вырос? Такой он рассудительный...

Я не слышал, как подошел Максим Петрович. Забирая у меня тетрадь, с укоризной сказал:

—Нехорошо, Ромашка! Читать то, что написал не ты, а кто-то другой, нельзя. Запомни это.— И кивнул на дом.— Беги посмотри, чего там хозяин бушует.

Дмитрий Федорович, растрепанный и шумный, ходил по номеру, заложив пальцы за проймы жилетки и смешно приподнимая плечи, выкрикивал:

—Начал дело, Макарыч! На Балаковке амбар под ссыпку арендовал, лабаз и три навеса. Две дюжины шампанского выпили. Хорошо? А?

Макарыч сидел у стола, перебирая какие-то бумаги.

Вы хозяин,— сказал он,— не бранить же мне вас.

А ты брани! Если не так, брани!— Горкин хлопнул рукой по столу.—А хочешь, еще одно дело выложу?

Выкладывайте!

Хозяин залился своим раскатистым, бубнящим смехом.

—Везет меня Махмут с Волги, а я глядь — флигель. На воротах написано: «Дом продается». «Чей?»—спрашиваю. Махмут отвечает: «Кыняжеский, господин Горкин». Находка же, Макарыч! Сразу решил: куплю этот дом и открою в нем контору. Вывеску — аршинными буквами: «Торговая контора Горкина».— Он пописал в воздухе пальцем, спросил:—Что скажешь?

Я понял, о каком флигеле говорит Дмитрий Федорович, и ждал, что ответит ему Макарыч. Но тот молчал.

—Молчи не молчи, а дом этот я куплю!— Горкин рубанул рукой воздух.— Куплю в пику этим балаковским хлебникам... Псы же, Макарыч. Ой, псы!.. Договорился об аренде амбара, а Охромеев стоит, брюхо развесил. Что поставь его, что положи — все равно гора жиру. А говорит — будто тоненькую шелковинку тянет: «А ведь с вас, Митрий Федорыч, отступное полагается. Перебью ведь я у вас аренду-то».— «Сколько?»— спрашиваю. «Да, к примеру, полтыщонки». Выкинул ему шесть новых катеринок. Остолбенел он, честное слово, остолбенел. А вывеску на флигель подниму — лопнет от зависти. Я им покажу, кто такой Горкин!

Дмитрий Федорович заложил за спину руки, заходил туда-сюда по комнате. Остановился у стола, захохотал:

—Нет, каково! Горкинская контора — в княжеском флигеле! Жара спадет, поеду и куплю.

Макарыч рассмеялся и кивнул на меня:

Вы вон Ромашку спросите, что это за флигель. Он в нем долго жил.

Ну?—удивился хозяин и, схватив меня за руку, усадил рядом с собой на диван.

Как мог, я рассказал ему все, что знал о флигеле, и об Арефе, которой он достался после смерти Силантия Нау-мыча.

—Так флигель-то все же князь Гагарин строил!—радостно воскликнул Горкин вскакивая.— Покупаю, и всё. Беги, Роман, за Поярковым. Для начала разговора о купле пойдешь с ним "к этой Арефе. Давай шустрее!

Максима Петровича хозяин встретил в дверях:

—Ну, как оно? Где лучше? В тюрьме ай у Горкина? <— Не разобрался еще, Дмитрий Федорыч.

—Ой, не хитри, Поярков! Вижу я тебя насквозь.— Он приподнимался на носки, грузно опускался на каблуки, прищуривался.— Мечтать про свободу и волю .куда как заманчиво. В молодости я тоже этим делом грешил. А теперь узнал, где она, воля-то. Хочешь, покажу?

—Что ж, покажите,— усмехнулся Максим Петрович. Горкин выхватил из кармана бумажник, хлопнул им о

ладонь:

Вот где. В кошельке у меня. Понимаешь?

Давно понимаю, Дмитрий .Федорыч. Очень давно.

—И опять хитришь. Ну, да леший с тобой. Собирайся. С Ромашкой княжеский флигель глядеть пойдете.— Бросив на меня взгляд, распорядился:—Поди рубаху смени да сапоги почисть. Не у кого-нибудь, у Горкина служишь...

8