Чтение онлайн

– Господин не забыл тебя. Он знает о тебе все из наших уст. Узнает, кстати, и об этих слезах и…

– Он спрашивает обо мне?! – Слезы еще не просохли, но Шакира, пропустив мимо ушей последнее замечание Хафиза, уже улыбалась.

– Не перебивай! – Он показал своим видом, что сердится, но голос его оставался ровен. – Господин не спрашивает! Ему нет нужды спрашивать снова и снова: он отдал приказание сообщать о тебе ежедневно – мы выполняем! Надеюсь, ты больше не станешь плакать: это его огорчит! Ведь ты же не хочешь его огорчать? К тому же твои слезы могут повредить ребенку.

Хафиз был с нею все это время на диво мягок. Шакира понимала, что этой его непривычной мягкости, почти ласковости, и бесконечному терпению она обязана своим положением: как мать будущего ребенка господина. Но все же утешалась и этим и даже находила удовольствие в новой его манере обращаться с ней – как с несмышленой девочкой.

– Нет-нет! Я не буду его огорчать! Не говори ему, что я плакала! Пожалуйста, Хафиз!

– Хорошо, не скажу.

Шакира обрадованно подбежала к нему, хотя из-за большого уже живота это вышло довольно неуклюже, и он улыбнулся одними глазами, глядя на нее с интересом ученого, наблюдающего за диковинным животным. Но когда она схватила его за руку и благодарно прижала к своей щеке, он небыстрым, но твердым движением высвободил свою ладонь и, ласково кивнув ей на прощание, с достоинством удалился.

В другой раз она спросила Хафиза, как протекает жизнь в гареме, какие новости. Он поразмышлял немного, огладил привычным движением бороду и изрек назидательным тоном:

– Ты хочешь узнать, Шакира, о том, как идет жизнь в гареме – без тебя. Вот что ты хочешь узнать на самом деле. Я прав? Впрочем, не отвечай. Слушай. Если я скажу, что в гареме «Жемчужина Багдада» все идет благополучно и, хвала Аллаху, мирно и наложницы по-прежнему радуют своего повелителя, ты разочаруешься, сникнешь и, возможно, станешь меньше любить своего господина. Если я скажу, что гарем без тебя прозябает, а место твое в сердце господина пустует, ты возгордишься и будешь меньше любить своего господина. Если я промолчу, ты заподозришь, ну, скажем… Да все что угодно может прийти в твою слабую голову! Но только не то, что может порадовать господина. Итак, отвечу я что-либо на этот вопрос или промолчу – последствия грозят быть печальными. Не спрашивай ни меня, ни слуг, ни повитуху о гареме – господин будет рад, что ты не задаешь этого вопроса, а спрашиваешь только о нем самом! Это, впрочем, всего лишь мой совет.

– Твой совет, Хафиз, как всегда, ценен. Я последую ему…

Когда главный евнух удалился, она все же немного поплакала в своей спальне. Потом велела приготовить купальню и баню, но в последний момент, когда служанки уже принесли ворох полотенец, травы и душистые масла, передумала и отказалась. Затем капризно потребовала приготовить что-нибудь вкусненькое. Рабыни кинулись исполнять, а повитуха, старая добрая Фатима, усевшись у ног Шакиры и гладя ее по руке, успокаивающе и мягко заговорила:

– Все будет хорошо, моя госпожа. Душа женщины всегда беспокойна перед родами. Не знает, чего хочет, тревожится, тоскует. Это обычно. Ты скучаешь по господину, тебе не хватает его ласки?

Шакира готова была опять заплакать, но боялась, что об этом скажут ее повелителю. Сдерживаясь изо всех сил, она прикусила изнутри щеку и только кивнула в ответ.

– Так, так. И это понятно. Но мужчина не может сейчас входить к тебе. Ты ведь знаешь это, свет очей моих? Поэтому он не приходит: трудно видеть любимую и не ласкать ее! Утешься этим. К тому же, как я вижу, твой срок близок, очень близок! Нужны будут силы – успокойся, поешь, поспи. Хочешь я спою тебе колыбельную? А ты приляг, вот так, хорошо…

Шакире очень понравились слова повитухи, и она, успокоенная, уже вовсю зевала, удивляясь столь быстрой перемене своего настроения:

– Да, да… Ты пой… Я послушаю.

Роды начались на рассвете, сразу с резкой боли. Шакира присела и закусила губу, и – засуетились рабыни, погоняемые повитухой, и сама она, осмотрев Шакиру, озаботилась, посерь езнела, заторопилась. Шакира поначалу даже испугалась этих нешуточных приготовлений: зажгли на углях какие-то травы, натерли ее тело специальным, загодя приготовленным для такого случая бальзамом или маслом, расставили в особом порядке светильники. Но скоро ей уже ни до чего не было дела! Душистый дым от трав немного дурманил сознание, смягчая боль, но она все же постепенно нарастала, подавляя и мысли и чувства, подчиняя их своим неумолимо-равномерным волнам.

Время шло. Клонился к вечеру день. В какой-то момент вдруг появился главный евнух, и повитуха зашепталась с ним. Шакира почему-то ждала, что он сейчас нахмурится, помрачнеет. Но Хафиз неожиданно улыбнулся и, подойдя к Шакире, положил руку на ее разгоряченный потный лоб. Из его уст размеренно, почти монотонно, но торжественно-светло полилась молитва Создателю. В этот момент от Хафиза шла необыкновенная, умиротворяющая и гармонизирующая все вокруг, сила. Шакира внимала ей как музыке небес и вбирала в себя, как вбирают растения лучи солнца.

Хафиз ушел незаметно. Вдруг она ощутила, как в глубине ее существа что-то переменилось и словно разрослось до невероятных размеров, величиной во всю Вселенную, заслоняя Луну, звезды, весь мир: это уверенно и сильно толкнулся вовне ее ребенок! Шакира закричала, забыв обо всем на свете. Свет померк в глазах, и закружились перед ее взором в стремительном хороводе звезды, в единый поток смешались звуки, запахи, краски. Но какой-то иной гранью сознания Шакира хорошо понимала, что происходящее в этот момент – закономерно и благополучно…

Фатима стояла у нее в ногах, помогая малышу, и ласково приговаривала:

– Еще немного, совсем немного, свет очей моих! Потерпи, моя госпожа!

И вдруг все кончилось! Внезапно ушла, растворилась, будто ее и не было, казавшаяся непереносимой боль. А родившийся ребенок уже кричал в руках повитухи.

«Кто?» – одними губами спросила Шакира, и Фатима с удовольствием показала ей малыша – мальчик! Сознание Шакиры затопило такое блаженное счастье, что, казалось, сердце не выдержит – не вместит переполняющее его чувство и разлетится на сверкающие осколки! Сами собой полились слезы радости – слезы, сдерживать которые не было никакой нужды.

Розовые ножки новорожденного отчаянно молотили воздух, маленькие пухлые ладошки сжимались и разжимались, пытаясь схватить нечто невидимое. Малыш озадаченно вертел головкой, будто стараясь найти виновного в такой несуразной и досадной перемене в своей жизни – рождении на свет! Фатима лукаво улыбнулась и, бросив быстрый заговорщицкий взгляд в сторону двери, чуть слышно проговорила:

– Взгляните-ка, едва родился на свет, а уже чем-то недоволен! Настоящий аль-Джали! Пожалуй, и наказать нас прикажет!

Она понесла младенца куда-то прочь, за дверь. У Шакиры не было сил даже приподняться на постели, и она лишь повернула голову вслед удаляющейся повитухе. А та распахнула створки настежь, высоко подняла младенца на вытянутых руках и громко воскликнула, обращаясь к тому, кто, как видно, уже давно находился за дверями в нетерпеливом ожидании:

– Здоровый ребенок, мой повелитель! Красивый и сильный мальчик, достойный носить твое имя!

Ликующий рокот голоса, знакомого Шакире до замирания сердца, был Фатиме ответом: