Чтение онлайн

Антонио, жалея сестру, оставил с тех пор свои попытки выведать у нее что-либо дополнительно, но напоследок осторожно спросил:

– А не видишь ли ты Христа или Святую Деву? Не говорят ли Они с тобой?

– Что ты, что ты! – Вероника засмеялась и замахала на него руками.

– Это вовсе не смешно, – строго заметил брат, и она испуганно замолчала. А он потребовал еще раз: – Никому, кроме меня и отца, ничего не рассказывай!

У их семьи были особые причины опасаться инквизиции. Вероника родилась католичкой, но прекрасно знала (это не скрывали от нее), что все остальные – и отец, и мать, и Антонио – были морисками, обращенными в христианство мусульманами. Когда испанские монархи, Изабелла и Фердинанд, только-только начинали войны за объединение страны и за обращение всех подданных в единственно правильную (католическую!) веру, сеньор д’Эстанса не стал ждать. В вопросах политики он полагал себя достаточно дальновидным и не слишком держался за традиции предков – семья обратилась в католичество задолго до падения Гранадского эмирата. И в те месяцы, когда судьба Гранады буквально висела на волоске, судьба Вероники отсчитывала последние дни перед ее появлением на свет в Севилье, куда заблаговременно перебралась их семья. Здесь их никто не знал.

Но за морисками всегда присматривала Святая палата – не вернутся ли новообращенные к старым ритуалам? И отец тратил немало денег: свидетельство католической лояльности стоило недешево. А после смерти матери Вероники счел за благо жениться на католичке Леоноре, женщине молодой и красивой, а главное – из старинного христианского рода. Сеньор д’Эстанса был мориском, но богатым, Леонора – знатна, но бедна. И она не думала слишком долго – предложение было принято с охотой. Теперь молодая супруга расчетливо вела богатое хозяйство, тратя большие (но не чрезмерные) суммы на наряды и украшения, ревниво поглядывая на подрастающую падчерицу.

Этот брак упрочил положение отца в обществе, но теперь внимание Святой палаты могли привлечь странности Вероники. Взрослея, Вероника все больше осознавала, насколько опасны могут быть ее необдуманные рассказы, явно выходящие за рамки христианской догмы. Но никогда в жизни она не пыталась (да нисколько и не хотела!) избавиться от своих снов и видений.

Постепенно разрозненные фрагменты видений, то повторяющиеся, то новые, сложились в стройную картину, которую Вероника стала называть «моя другая жизнь». В этой «другой жизни» все было по-другому: жаркое небо родной Испании, долины с виноградниками и оливковые рощи менялись на суровые скалы с заснеженными вершинами, узкие каменистые заливы холодного моря и непривычный лес с ледяной, бьющей о мшистые валуны речкой. «Другие люди» этих видений любили ее и заботились о ней, и Веронике было хорошо с ними.

Однажды, когда еще жива была ее матушка, Вероника попыталась выведать у родителей (уж они-то должны были знать!), куда подевались «те другие ее родители». Но это вызвало лишь раздражение и досаду у отца и страх и растерянность у матери. Матушка умоляюще сложила руки на груди, а отец настоятельно попросил дочь оставить свои пустые фантазии. Что ж, оставить – так оставить. Вероника замыкалась ненадолго, а затем принималась беспечно щебетать, рассказывая отцу о своих новых видениях. Вплоть до того дня, когда отец вместе с Антонио предупредили ее прямо о грозящей опасности, помянув об инквизиции.

Со временем, поняв, что даже самым близким, отцу и брату, она доставляет своими рассказами лишь неприятные хлопоты, Вероника перестала делиться тайнами и с ними. О видениях, приходящих во сне, и раньше никто бы не мог догадаться: спала она тихо, во сне не разговаривала и лунатизмом не страдала. А то, что она «видела» днем, Вероника научилась скрывать. Чувствуя приближение особого, уже известного ей состояния, когда взгляд становится рассеянным, зрачки расширяются, дыхание почти замирает, а перед глазами проносятся удивительные картины, Вероника благоразумно удалялась либо в свою комнату, где сворачивалась калачиком в большом старом кресле, либо в дальний глухой угол сада, где за кустами жасмина и тамариска в траве у нее было уютное гнездышко.

Молодая невеста отца была предупреждена (заблаговременно и в подобающих выражениях) о странностях девочки. На всякий случай. Впрочем, Леонора была неглупа и прекрасно понимала, что не в ее интересах распространяться об этом за порогом дома.

Веронике же просто сообщили, что отец собирается жениться, объяснили – на ком и почему, попросив быть с избранницей отца поласковей. Как будто она собиралась грубить или что-то еще в этом роде! Видимо, домашние считали, что она будет ревновать отца или обидится на него в память об ушедшей матери. Но в мире Вероники не было места таким мыслям и чувствам. Женится? Значит, так надо. Отцу видней. А ей и думать об этом незачем! И она не стала думать о предстоящих переменах в семье.

И когда однажды ранним утром в ее комнату зашел Антонио и за руку, как маленькую, повел в залу для знакомства с невестой отца, Вероника оставалась совершенно безмятежной.

Каменный пол внешней балюстрады был еще влажным от утренней росы, солнце радостно било в глаза сквозь листья дикого винограда, обвивающего колонны, – день обещал выдаться приятным. Она и не заметила, как они дошли до двери залы, и брат втянул ее внутрь, поставив перед отцом и будущей мачехой: слегка ослепленная ярким солнцем, Вероника продолжала витать в своих мыслях, наблюдая происходящее как бы в замедленном ритме и почти без звука.

Отец, кажется, говорил что-то важное, торжественно глядя на дочь, и губы его двигались в почти музыкальном ритме. Веронике это очень понравилось, и она стала наклонять голову – влево, вправо, влево, вправо – в такт речи отца. Сколько это могло продолжаться, неизвестно, но нетерпеливый Антонио, подойдя сзади, развернул сестру за плечи к Леоноре…

…Свист сухого ветра, хлопающие на ветру полотнища знамен, стройные ряды воинов под палящим солнцем, ее рука (собственная рука Вероники?!), сжимающая пику, и – красивые, чуть надменные глаза приятеля справа – глаза Леоноры… Впечатление было единым, неделимым и – мучительно знакомым! Вероника попыталась сделать шаг назад – Антонио не пускал. Пронзительно вскрикнула за окном птица.

– Девочка смущена, – раздался голос Леоноры, – давайте отпустим ее.

Тонкие губы тронула легкая, положенная этикетом, улыбка.

– Вы проницательны и добры, моя сеньора… – Отец галантно коснулся губами руки невесты. – Ступай, Вероника.

Из упрямства Вероника осталась. Как только Антонио перестал держать ее, она отошла в угол и забралась с ногами в кресло. Отец сделал вид, что не заметил, Антонио отвернулся к окну, пряча улыбку, а Леонора, подхватив сеньора д’Эстанса под локоть, повела прогуляться: «Вы обещали показать мне сад!» – и Вероника ясно почувствовала, что они с мачехой не подружатся. Почему? Объяснения значения не имели: она доверяла своей интуиции.

Совершенно новая «картинка», которую Вероника «увидела» при первом взгляде на Леонору, заинтриговала: что это было? Веронике хотелось «увидеть» что-нибудь еще, а для этого следовало побыть рядом с Леонорой, просто побыть рядом. Опыт подсказывал, что видение не кончилось и обязательно повторится. А так как на нее никто, кажется, не обращал внимания, прятаться было необязательно – и Вероника тоже отправилась в сад.

Она шла позади прогуливающейся пары, погруженная в свои мысли, и даже не особенно прислушивалась к разговору. Прогулка длилась довольно долго, и Вероника даже успела изрядно проголодаться. Но интуиция не подвела ее…

На какой-то робкий вопрос отца Леонора чуть громче обычного ответила (и ирония сквозила в ее голосе): «Кто же не знает госпожи…» Имени было не разобрать. Но это было и не важно! Вероника «увидела»: пустынная пыльная дорога, двое мужчин впереди… А она (Вероника?), чуть отстав, идет за ними, в руке – пика, а над левым локтем – что-то, похожее на нож… Один из тех двоих впереди – тот, кто сказал: «Кто же не знает госпожи…» Вероника не вполне доверяет этому человеку и спорить с ним не станет!

Все. Больше ничего. Она устала и проголодалась. Развернувшись, Вероника помчалась вприпрыжку к дому, где ее добрая старенькая дуэнья уже наверняка приготовила сладких булок и молока!