Чтение онлайн

– Ангел-хранитель? – испуганно уточнил священник.

Веронике не понравилось, как изменился его тон, и она, оправдываясь в душе перед самой собой и голосом, дипломатично сформулировала:

– Просто я хотела сказать, что дуэнья говорила мне, будто бы ангел-хранитель плачет, если я веду себя дурно!

– Это верно, милая! – успокоенно подвел итог священник.

После этого голос не обнаруживал себя много-много дней.

И как-то на воскресной мессе, прямо во время проповеди, вспомнив об этом, Вероника разрыдалась и поклялась в душе, что если Хранитель вернется, она больше никому ни за что не станет рассказывать о нем!

Ее слезы были отнесены на счет силы слова проповедника и одобрены. Все быстро забыли об этом маленьком инциденте. А после мессы, когда они уже шли по проходу к дверям, она услышала: «Приходи еще, Вероника!» Голос был весел.

Она потянула отца назад – побыть в соборе еще, но Леонора шла, не оборачиваясь, вперед, и отец растерялся. Священник, запомнивший слезы Вероники во время его проповеди и до сего момента одобрительно поглядывавший на нее, разрешил затруднение:

– Оставьте девочку здесь на некоторое время. Я присмотрю за ней, не беспокойтесь.

Остаться одной в соборе хотя бы ненадолго! Зная, что толпа уже не вернется!

Она водила пальцем по полуистертому золоченому крестику на бархатной обложке молитвенника и взахлеб рассказывала Хранителю обо всем, что произошло за эти дни, хотя, конечно, он все это знал. Они славно провели несколько часов! Он вздыхал над ее печалями – и тогда ей казалось, будто что-то ласково-теплое окутывает плечи и голову, – и весело хохотал над ее шутками – и вторило эхо под сводами, нежными волнами пробегая снизу вверх и от входа к алтарю.

Еще она спросила его:

«Как мне быть с Леонорой? Она ждет от меня полного доверия».

«Ты знаешь, как – слушай сердце».

А напоследок он сказал: «Скоро ты расстанешься с братом. Не забывай его: он всегда будет в этом нуждаться».

В карете было душновато. К тому же сильно жало под мышками старое коричневое платье, которое Веронике велели надеть, отправляясь в монастырь. Бедная старенькая дуэнья рыдала, натягивая на Веронику это тряпье, и горько причитала:

– На три года! Они мне говорят – всего на три года! Мою овечку, мою сиротку! Да как же это так! Да виданное ли это дело!

Путь был недолгим, но Леонора приказала кучеру не торопиться. Видимо, чтобы по дороге выговориться перед падчерицей. Не для того ли, чтобы оправдаться? Бессмысленно: Вероника была со странностями, это правда, но не идиотка! Ей давно было понятно, что Леонора в конце концов постарается избавиться от нее – либо выдаст поскорее замуж, либо сплавит в монастырь. Причем последнее было даже предпочтительнее – безопаснее! «О, всего лишь на время, моя дорогая! Это для твоей же пользы, моя дорогая!»

Этим и кончилось, хотя отец и оттягивал этот момент, сколько мог. Последней каплей, переполнившей чашу терпения Леоноры, стал его собственный подарок дочери – дорогущее красное бархатное платье, все в кружевах и золотом шитье.

О, Вероника прекрасно видела, как Леонора посмотрела на нее, когда падчерица предстала перед ней в обновке! Платье очень шло Веронике. Его цвет оттенял свежесть ее лица, кружева воротника вторили нежному изгибу плеч, а золотой поясок туго очерчивал тонкую талию. Леонора недобро кивнула: несомненно, она увидела все это. И, так же несомненно, решила, что ей самой это платье пошло бы не меньше. И это, к слову сказать, было сущей правдой!

Вероника тихонько ретировалась, оставив мачеху наедине с отцом выяснять отношения, и, раздевшись в гардеробной, уложила платье в сундук. Теперь ей не хотелось его носить. К тому же она была уверена, что Леонора проверит, сняла ли Вероника платье и куда его положила.

Так и произошло: немного времени спустя Леонора, высоко подобрав полы одежд, прошествовала мимо нее по галерее – стремительная, нетерпеливая, в сопровождении своих поджарых тонконогих псов. Стукнула дверь в гардеробной, лязгнули засовы сундука, и, после выразительной паузы, хлопнула его крышка. Вероника воочию могла представить себе в этот момент удовлетворенное лицо мачехи. Ну, и слава богу! Сама Вероника прекрасно обойдется без этого платья!

Служка, молчаливый и строгий, открыл им маленькую дверцу в воротах монастыря и, после долгого шествия по дворам и коридорам, ввел в служебное помещение задней части храма. Оставив их в просторном коридоре перед дверью приемного зала, сначала вошел один. Вышел быстро и, не поднимая головы, скромно пряча лицо в складках капюшона, вежливым жестом пригласил женщин войти.

В зале было сумрачно, прохладно и тихо. У дальнего окна, отвернувшись, стоял невысокий пожилой человек в светлой одежде монаха-доминиканца. Видимо, это и был падре Бальтазар, священник, с которым сеньора д’Эстанса договаривалась о приеме падчерицы на воспитание в монастырь. Служка подошел к нему и что-то тихо произнес. Священник кивнул и сделал ему знак удалиться.

Отчего-то Вероника была спокойна, хотя, казалось бы, столь серьезные перемены судьбы должны были заставить ее волноваться. Нет, она нисколько не волновалась. Более того, она испытывала странное радостное любопытство перед грядущим и сама этому удивлялась. Что-то важное и интересное ждало ее впереди… Что же? Что же?!

Она погрузилась в свои мысли-мечты и, пока Леонора произносила положенные приветствия, разглядывала помещение. Большой закопченный камин довольно сумрачного вида, огромный заваленный книгами и свитками стол на изогнутых ножках, строгое кресло с высокой узкой спинкой, суровое деревянное ложе в углу – комната произвела на Веронику сильное впечатление. Было ясно, что здесь жил человек аскетического склада и большой учености…

Вероника сделала усилие, чтобы сосредоточиться и разобрать, о чем так велеречиво вещает мачеха.

– …думая прежде всего о самой девушке, падре, – говорила Леонора. – У нее, как я уже говорила, своеобразный склад ума, но характер покладистый и…

– Я полагаю, сеньора, – холодно перебил ее священник, – что у меня достанет опыта разобраться в тонкостях ее натуры.

Нечто в его голосе привлекло внимание Вероники… она наконец подняла на него глаза… и обнаружила, что он, как видно, давно разглядывает ее – его усталые серые глаза смотрели на нее внимательно и… В их бездонной глубине мелькнуло что-то безумно близкое, знакомое, родное… И вдруг светлое ожидание и предчувствие неведомой радости стало «уплотняться», словно обретая зримые формы, и в ту же секунду Вероника, не отдавая себе отчета в том, что делает, бросилась священнику в ноги и выдохнула:

– Учитель!!! Наконец-то ты нашелся! Как долго ты не приходил!

Леонора с досадой дернула бровью:

– Я же говорила, падре, что она у нас не в себе! – Но, спохватившись, умильно добавила: – Надеюсь, наше скромное пожертвование на монастырь будет угодно Богу!

Но падре Бальтазар больше не обращал на Леонору внимания: во все глаза он изумленно взирал на Веронику и молчал.

– Встань, дитя мое, – наконец произнес он, поднимая ее за плечи, – встань и не волнуйся!

Она послушно встала, но продолжала смотреть на него с радостной любовью и в восторге шептала: