Чтение онлайн

Я росла в своре вечно голодных и озлобленных детей, ничем не выделяясь из их массы. Возможно, только с этим детским домом так «повезло» его воспитанникам, ведь на любом канале телевидения, радио и со страниц многочисленных газет, нам дружно твердят о прекрасном существовании обделенных судьбой ребятишек, о средствах, щедро выделяющихся государством и спонсорами для этих целей. Только «настоящую», а не показную заботу я не один год испытывала на своей шкуре, неоднократно подпорченной проживающими рядом. А так как была вечно одна, то доставалось мне по полной с самых первых дней. Не умела я дружить, угодничать, подстраиваться, не примыкала к различным детским кланам, которые быстро создавались против тех, кого, по разным причинам, нужно было гнобить, поэтому изначально была для всех сторон идеальной жертвой, за которой никто не стоял. Не было даже дальних родственников, желающих ко мне приходить, оставляя незатейливые сладости, которыми можно на время выторговать благосклонность особенно достающих меня ребят.

Но все же это время я помнила смутно, в силу младенческого возраста притерпевшись и привыкнув, только инстинкт самосохранения доминировал над всем остальным. Из-за него я безропотно отдавала из своей порции самое вкусное, довольствуясь тем, что мне оставляли, например, макароны с комковатой подливкой, после того, как котлета к ней мгновенно перекочевывала в чужую тарелку. Было не до изысков в волчьей стае, а защищать свое так и не научилась. Утренняя каша на воде, макароны и хлеб, тоже пища для детского растущего организма. Иногда в кашу клался кусочек сливочного масла, таявший красивым желтым кружочком, вместо привычного распределения на ломтик белого хлеба, никогда мне не достававшийся, и тогда был просто праздник для желудка. Да и черный хлеб, присыпанный сверху крупной солью, «чернушка», как ее называли детдомовцы, уминался мной, как изысканное лакомство.

Человек привыкает ко всему, а ребенок, которому и сравнивать не с чем, тем более. Только я не умела улыбаться, да и природной живости мне не было отсыпано, и семейные пары, подыскивающие себе ребенка для усыновления, никогда не рассматривали мою кандидатуру, неизменно проходя мимо. Кому придет в голову привести в свой дом угрюмую и неулыбчивую девочку с глазами, серьезными не по годам? Когда вокруг крутятся другие дети, более привлекающие внимание разнообразными мордашками. Однажды я случайно услышала от одной красивой женщины, говорившей своему респектабельному мужу, что от моего взгляда ей стало жутко и мурашки побежали по всему телу. Присутствующая при этом воспитательница, быстро отвела меня за ручку в сторону, чтобы я «зря не мозолила глаза».

С тех пор меня всегда ставили за спины ребят, во второй или третий ряд, туда, где низкорослую девчонку не было видно. Зачем отнимать и так призрачный шанс на усыновление у других детей, раз сама бесперспективна для этой цели? Вот и стой молча, а я и рада была. Не рвалась вперед, даже когда к нам в детдом приезжали немногочисленные спонсоры с подарками и игрушками, которым слащаво, приторно и фальшиво улыбался весь персонал, начиная от заведующей до воспитательниц с нянечками. Даже наш дворник, а по совместительству еще и сторож, дядя Ваня, открывая вечно запертую на улицу калитку, от которой в обычные дни отгонял метлой расшалившихся детей, попутно обогащая наш небогатый лексикон новыми словами, и тот улыбался щербатым ртом, провожая почетных гостей к крыльцу детдома, где их уже встречали. Отобранные и принаряженные воспитанники, во главе с неизменной заведующей, рядом с которой, с караваем в руках, стояла наша признанная красавица Настя. Та, кому из раза в раз, доверяли вручать этот самый каравай гостям. Вот уж кто умел украшать взор прибывшим своим красивым личиком, стройной фигуркой и добротной красивой одежкой. Она была любимицей нашей заведующей детдома и поэтому ей многое позволялось.

Я никогда не попадала в эти группы. О том, что к нам собираются приехать очередные меценаты, мы понимали, когда с утра персонал с помощницами из девочек старших групп нас по одному начинали приводить в порядок. Мыли, причесывали, открывали запертые шкафы, из которых извлекалась нарядная одежда, в которую облачали всех, выставляли из запасников новые игрушки. При этом, строго-настрого, было запрещено брать эти игрушки и играть в красивой одежде из-за того, что можно случайно испортить и испачкать ее.

Поэтому я сама себя ощущала большой заводной куклой, этаким роботом, который должен себя вести строго по заложенной в него программе. Да и голова, к приезду гостей, нещадно болела, потому что волосы без жалости драли расческой, пытаясь их как-либо привести в порядок, заплетая в короткие косы с огромными бантами на концах. Эти банты были для меня дополнительным наказанием. Вечно терялись, несмотря на то, что от тугой заплетки волос вначале не могла и глазами моргнуть. Но это не спасало от того, что часа через полтора волосы постепенно освобождались, теряя красивые атрибуты, тем самым подставляя меня под наказание за потерю. Ну не признавала моя шевелюра никаких ограничений в виде от самой малой резинки до красивых заколок и бантов. Со временем я их просто возненавидела, потому что за такую потерю не один час простаивала в углах до дрожи в обессилевших ногах.

По мере взросления меня стали наказывать строже, особенно одна из воспитательниц, которой я имела глупость бесхитростно пересказать несколько подслушанных от двух старших мальчиков нелицеприятных фраз о ней. Дура малолетняя, я тогда даже не догадывалась, что давно на свете существует фраза «Молчание — золото». Кто меня за язык тянул повторить это при толпе малышей, в присутствии физрука, на которого положила глаз эта воспитательница-мегера? Где спал глубоким сном мой инстинкт самосохранения, спасавший не раз от ощутимых неприятностей? Как бы там не было, но получила я с тех пор, на долгое время, взрослого заклятого врага, не упускавшего случая поиздеваться над беззащитной девчонкой. От ее сильных пощечин и затрещин, после очередного наказания, еще долго потом звенело в голове, а на скулах и щеках болели синяки всех цветов радуги, вызывавшие смех глупых детей, не понимавших, что происходит с одной из них. Почему я такая неуклюжая, что «часто падаю и натыкаюсь на все», поэтому не только на лице, но и на теле, такие же отметины. Я молчала, да и что могла сказать? Что взрослая тетка издевается надо мной с непонятной жестокостью, выворачивая руки, щипая и проходясь по пальчикам деревянной линейкой так, что их сводило до судорог? В то время я и не знала, что на свете есть такие люди с садистскими наклонностями, которые кайфуют, издеваясь над теми, кто зависит от них.

Так бы и быть мне забитым, неуверенным в себе ребенком, а позднее и подростком, если бы лет в семь, или чуть позднее, со мной не произошло чудо — я научилась читать, открыв для себя целый волшебный мир книг. Я начала читать запоем, полностью погружаясь в мир чужих грез и притягательных фантазий, так разительно отличавшийся от того мира, где я жила.

Вот в такой обстановке я и росла чахлым цветочком. Ребенком, у которого отобрали счастливое детство… Я росла, но жизнь в детдоме так и оставалась беспросветной и серой. Вечно голодная, битая, презираемая, лучше всех знающая все тайные и укромные местечки помещений детского дома, в которые мгновенно научилась прятаться при малейшей опасности. Долгое время бесконечные часы за чтением я проводила в детдомовской библиотеке, где мне нравилось буквально все. И полки, забитые книгами от пола до потолка. И сами книги. И особый библиотечный запах с примесью книжной пыли и еще того неуловимого, что и создает волшебную атмосферу сказки, в которую я бежала при первой возможности. И сосредоточенная тишина в читальном зале, нарушаемая только шорохом переворачиваемых страниц, дыханием и тихим перешептыванием редких читателей. Здесь всегда было немноголюдно, что меня только радовало. Это был мой личный рай, в котором я грезила наяву и была счастлива, забывая обо всем и о еде тоже, просиживая вплоть до самого закрытия. В частности и от того, что чувствовала себя здесь в относительной безопасности. Но с годами все изменилось. Теперь на выходе из библиотеки и ловили меня постоянно. Я перестала ходить в читальный зал, забегая в библиотеку на несколько минут, чтобы взять выбранные книги с собой. Обычно я читала на пыльном чердаке, сидя у одного из окон, сквозь немытые стекла которого пробивался дневной свет, достаточный для чтения. Или в теплом помещении котельной, в которое меня однажды позвал греться наш вечно пьяненький дворник дядя Ваня, пожалев сидевшую под осенним дождем промокшую меня. В тот день меня опять наказала воспитательница и я боялась возвращаться в комнату, выжидая, когда она уйдет по окончании смены. С тех пор мы с дядей Ваней стали друзьями, если это можно так назвать. В котельной я пряталась и отогревалась, удобно устроившись с очередной книжкой на продавленном старом диванчике, который дядя Ваня специально для меня однажды притащил с ближайшей районной свалки. Здесь я была защищена от всех и читала, читала…

Со временем я так наловчилась незаметно исчезать, что мое отсутствие на ежедневных обязательных мероприятиях воспитательницами воспринималось как должное. Не хватало мне выделенных в расписании дня воспитанников двух свободных часов для личного времяпрепровождения.

Да и опасны они были, ведь именно в эти часы начинались издевательства скучающих от безделья подростков. «Похохмим», как они говорили, отловив для своих забав очередного неудачника-малолетку. Обычное дело, не зевай, да заранее шевелись, когда видишь вдалеке толпу ребят, которым некуда девать силу, бурлящую в крови. Не идти же им, в самом деле, в спортивный зал с многострадальным ветхим «козликом», из которого от времени и шалостей ребятни труха из-под обивки сыпалась. Или на футбольное поле с ржавыми металлическими воротами, которое время от времени оглашалось криками гоняющей мяч малышни. Почему-то старшие ребята появлялись там, только когда хотели покурить украдкой в чахлой зелени, окружающей его, или на уроках физкультуры. Нет, однажды спонсоры подарили детдому уличный спортивный комплекс с комплектом силовых тренажеров под полипропиленовой крышей, который своими силами и установили, облагородив один из пустырей детдома. И даже торжественно открыли его, перерезав красную ленточку. Но простояли те недолго, в одно утро на месте бывшей площадки, там, где тренажеры стояли, остались только разрытые ямы. Администрация детдома не спешила отвечать на вопросы разочарованной ребятни, отделываясь фразами типа «Да откуда мы знаем?». Темная история, но больше нам тренажеры почему-то не дарили.

Драки так разнообразят серые будни. Даже девчонки нападают, как дикие звери. Тоже толпой, они молча подходят, беря тебя в кольцо, из которого не вырваться, пока кто-то из шестерок, со спины, исподтишка, без предупреждения, внезапно набрасывается на тебя, тем самым давая команду остальным. Стараются в первую очередь схватить за волосы или за горло, применяя удушающий захват, бьют по закрытым частям тела, оставляя чистым лицо, чтобы потом синяки и гематомы не могла увидеть одна из воспитательниц. Ведь ты уже не наивная малышка, и падать, путаясь в собственных ногах, не можешь. Да и лесенка с третьего на первый этаж не такая высокая, чтобы ты не изучила за годы каждую ступеньку до малейшей щербинки. Воспитательницы тоже не наивные слепые котята, а после того, как в нашем детдоме сменилась после проверки заведующая, открыто щеголять синяками на видном месте стало чревато. Начинались многочисленные, дотошные вопросы и, если я молчала, то некоторые ребята, нет-нет, да проговаривались об избиениях. Неважно, что они потом получали сторицей за свой язык, но получить нелицеприятную запись в личное дело не хотел никто.

А так как я вечно витала в облаках, обдумывая очередную прочитанную историю и представляя себя непременно на месте героини, то надвигающую на меня опасность могла рассмотреть, лишь столкнувшись с ней нос к носу, под радостный гогот пацанов и девчонок: «Попалась, Одуванчик»! Многим я казалась смешной дурочкой, местным изгоем, безнаказанно третировать которую можно до слез, ведь в отличие от других жертв я не визжала, не звала друзей на помощь, их просто не было, молча терпела боль, лишь крепче стискивая зубы от слишком уж болезненных ударов, или когда особенно рьяно пытались проредить мою шевелюру, с кровью выдирая пучки волос.