Чтение онлайн

Неожиданно, из рядов зрителей выбегает человек, который бешено несется по зеленому двору, размахивая руками. За ним бежит толстяк с фотоаппаратом через плечо. Первый останавливается у ворот, что-то рычит на непонятном языке и его серые глаза становятся совсем белыми.

— Ваше Высочество, — кричит толстяк, — успокойтесь, Ваше Высочество!

Но тот хватает его за шиворот и неистово трясет неожиданно обретшими силу руками. На его губах выступает пена, серые безумные глаза приближаются к лицу толстяка и каким-то совершенно незнакомым хриплым голосом он кричит:

— Поехали отсюда! Вон! Сейчас же! Сию же минуту! Больше нет никаких халифов! Всё маскарад! Мечети! Верблюды! Сигареты! Всё прочь!

Он запрыгивает в такси, толстяк следует за ним.

— Куда? — спрашивает он, совсем пав духом.

— В аэропорт.

А потом он роняет голову на плечо другу, его тело вздрагивает, и толстяк слышит судорожные всхлипывания.

— Этого не может быть, — стонет Ролланд, оплакивая исчезнувшую империю, халифов на Босфоре, длинную череду принцев, которые жили до него, писали стихи, жили в таинственных дворцах и, оставили его одного в этом чужом, холодном, жестоком мире, чтобы теперь при виде ярких мундиров черной гвардии, торжественного шествия министров, кареты чужого халифа в его душе вновь ожили воспоминания об исчезнувшей роскоши императорского дворца на Босфоре.

Джон выпрямляется, плотно сжимает губы.

— Мы летим в Париж. Там нет мечетей и монархов.

— Мне очень дорого твое здоровье и потому разреши мне покорнейше сообщить тебе, что в Париже есть большая и красивая, отделанная мрамором мечеть. Кроме того, там живет шахиншах, изгнанный из Персии, а также некоторые родственники изгнанного принца Абдул Керима, которым Париж предоставил убежище.

— В таком случае, мы не поедем туда.

Джон Ролланд поправил галстук, и в нем не осталось ничего от изгнанного принца.

— Тогда поедем куда-нибудь еще. В нормальную здоровую страну, без призраков и негров. Я хочу в Европу, развлечься, понимаешь развлечься.

— Может в Берлин, — предлагает Сэм Дут и Джон равнодушно и устало кивает головой.

— Ладно, в Берлин.

Такси останавливается у аэродрома.

Вечерний Берлин тонет в огнях. Джон Ролланд прогуливается по Курфюрстендам и заказывает себе в «Кемпински» холодную утку.

— Я хочу начать новую жизнь, — говорит он Сэму Дуту и тот кивает в ответ, ибо он уже не в первый раз слышит эту фразу. Они направляются на Харденбергштрассе и начинают там новую жизнь. В час ночи, когда они выходят из бара «Барберина», Джон Ролланд еле держится на ногах и пытается втолковать водителю такси все преимущества трезвого образа жизни. Таксист равнодушно слушает его, и ориентируясь по смуглому лицу Сэма Дута и восточному профилю Ролланда, отвозит пассажиров по Королевской аллее вниз, в ресторан «Ориент». Там они сходят и исчезают за красным занавесом входной двери.

Половина второго ночи. Красный устланный коврами зал ресторана переполнен. За пианино сидит молодой человек и играет фокстрот, ванстеп, танго, а один раз даже вальс.

Головы посетителей покачиваются в такт музыки и напоминают редиски, плавающие в воде. То там, то здесь в изредка позевывающих ртах сверкали сквозь табачный дым золотые зубы, и оттого темно-красный зал напоминал огромный зев, заполненный кривыми и золотыми зубами. Официанты передвигаются по залу, словно марионетки в турецком театре теней. Счета лежат на тарелках, как прошение о помиловании, обращенное хозяевами ресторана к посетителям. Зал постепенно опустошается. Полупьяные гости сидят молча, окутанные утренними сумерками. Их бледные и бесцветные лица делают их похожими на экспонатов музея восковых фигур.

Никто уже не слушает музыку, которую играет пианист, никто не замечает, как лихой фокстрот становится медленней, переходя в какую-то необычную и волнующую мелодию. В темном, накуренном зале звучит некое подобие гимна, и Джону Ролланду слышатся в его звуках легкая поступь баядерок и матово-голубой узор персидских миниатюр.

У него пересохло в горле, он жадно выпивает коктейль и смотрит на Сэма Дута.

— Индокитайская гамма, — говорит он моргая. Сэм Дут подзывает к себе метрдотеля. Через пять минут музыкант уже сидит перед Ролландом. На столе стоят бокалы с вином. Джон Ролланд высокомерно говорит по-английски:

— Странную музыку Вы играете, она течет в нисходящей и восходящей гамме. Такие жалобные минорные звуки. Ее надо бы играть на флейте.

— Вы правы, — отвечает музыкант, не притрагиваясь к вину. — Это совсем другая полифония, она строится на трезвучии прима-кварта-квинта. Увеличенные секунды позволяют распознать происхождение всей гармонии.

Джон Ролланд слушает пианиста и чувствует, как его охватывает грусть. «Я просто законченный пьяница, — думает он. — Я приехал в Европу и болтаюсь по ночным барам, вместо того, чтобы знакомиться с культурой».

Музыкант напевает какую-то песню, постукивая по столу в такт мелодии. Джон Ролланд внимательно слушает его и говорит:

— Эта песня должна при каждом повторении повышаться на одну секунду, а последнее созвучие создает естественный переход в новую тональность.

Он напевает и пианист удивленно слушает его.

— Пейте, — говорит Ролланд и протягивает ему бокал.

— Спасибо, я не пью, — вежливо отвечает музыкант. — Я мусульманин, черкес из Стамбула. Когда-то состоял на службе в императорской гвардии.

Услышав это, Сэм Дут спешно расплачивается и Джон Ролланд почти бегством покидает заведение. Такси привозит их в отель «Эден». Входя в номер Ролланд дает клятву начать с утра новую жизнь. Сэм Дут задумчиво кивает, глядя перед собой.

Джон Ролланд просыпается в полдень. От минувшей ночи осталась только головная боль и смутные воспоминания о волнующей музыке. «Это Европа, — думает он. — Берлин — город труда и культуры. Я должен вести себя достойно».

Он одевается и небрежно бросает Сэму:

— Хептоманидес, я иду в музей. Мне необходимо вдохновение, а потому я хочу прикоснуться к культуре. Ты оставайся здесь, тебе там нечего делать.

Выйдя из отеля, он в нерешительности останавливается, не зная, где находится музей и ощущая страх при мысли о холодной темноте больших залов. Он поворачивает налево и оказывается перед большой церковью, входит в нее и с видом знатока рассматривает романские пилоны.

— Четырнадцатый век, не так ли? — спрашивает он у служителя церкви.