Чтение онлайн

– Ну как же – его долю на фабрике.

Алисия с улыбкой покачала головой. Неужели ее сын думает, что папа дело своей жизни отдал бы какому-то алкоголику? Нет, Буркард к тому моменту уже давно продал свою долю. К сожалению, деньги он растранжирил – пытался вкладываться в какие-то бестолковые изобретения, а остаток спустил на шнапс.

– Тогда… у Буркарда, когда он умер, ничего не осталось?

– Во всяком случае, не фабрика Мельцера, – улыбнулась Алисия. – Ты доволен?

Пауль кивнул и поблагодарил. Теперь ему нужно к отцу, тот просил об этом по телефону. Придет ли он к обеду, зависит не от него.

– Пауль?

Он уже взялся за ручку двери и теперь неохотно обернулся.

– Да, мама?

– Не изводи отца старыми историями. Он не любит про это вспоминать. А сейчас и так забот невпроворот.

– Конечно, мама. До вечера…

В холле этажом выше были слышны возбужденные голоса сестер, обсуждавших платье для помолвки. Голос Мари тоже иногда доносился – спокойный, приветливый и уверенный. Глубокая грусть завладела Паулем. Он все острее чувствовал, что другой нет, что Мари – женщина, которую он любит, которая предназначена ему. Черт возьми, он по всем правилам сделал предложение, а эта гордячка просто отказала. Она думает, ему легко переступить через все условности? Признаться в любви? С момента их ссоры в Париже она держала себя подчеркнуто вежливо, взгляд пренебрежительный, даже враждебный. Ему было больно терпеть подобное презрение. Еще хуже становилось от мысли, что она с ним попросту играет. Неужели он так в ней ошибся? Нет, не может быть. Сердце подсказывало, что и она его любит.

На улице шел сильный майский дождь, но Пауль решил пойти пешком. Старые деревья в парке утопали в белесоватой дымке, тюльпаны и нарциссы на клумбах опустили головки и роняли свои лепестки на незабудки и пестрые анютины глазки. Аромат цветов мешался с запахом опавшей листвы и мокрой земли. Природа обновлялась, старое увядало, почки лопались, высвобождая тысячи ростков и листочков. Пауль любил это время года, он глубоко вдохнул аромат пробуждающейся жизни и почувствовал, как в нем нарождается теплая, счастливая надежда.

– Как крысы, – сказала повариха и налила себе кофе из голубого эмалированного кофейника. – Сбежали с тонущего корабля, серые бестии. А теперь, когда он снова на плаву, вылезли из своих дыр.

Мари понимала, о чем говорит Брунненмайер, Ханна же испуганно посмотрела на большие кухонные шкафы и спросила, живут ли там крысы.

– Конечно, – проворчала повариха. – Одна сидит в красной гостиной и оглаживает свои усы. Других пригласили в четверг на ужин.

В красной гостиной ждал аудиенции лейтенант фон Хагеман, Гумберт относил ему кофе и нежный бисквит. И задержался наверху на случай, если господа вдруг пожелают еще что-нибудь. Гумберт симпатизировал грубоватой поварихе, всегда был на ее стороне. Брунненмайер тоже нравился этот необычный молодой человек, она сама воспитала троих сыновей.

– Я услышал, как лейтенант сказал: «Я очень обидел вашу дочь, но она меня простила».

Он весьма искусно и потому очень смешно изобразил голос и жестикуляцию лейтенанта. Тот говорил очень высокопарно. Что он переживал недели и месяцы и лишь надеждой жил все это время.

– Надеждой, что госпожа его пожалеет, – хихикнула Августа.

– Нет, – возразил Гумберт с наигранно мрачной миной. – Он надеялся, что начнется война, и он положит свою молодую жизнь на поле битвы.

– Боже, – покачала головой Мари. – Сколько пафоса. Он всерьез думает, что директор Мельцер попадется на эту удочку?

– Ни директор Мельцер, ни молодой господин не сказали ни слова, – удовлетворенно констатировал Гумберт. – Но все три дамы утопают в слезах.

Мария Йордан вздохнула. Еще ночью карты ей сказали, что брак будет несчастливым. Бедную фрейлейн Элизабет можно только пожалеть.

– Почему? – спросила Августа. – Она ведь сама этого добивалась. Непременно хотела за него выйти. Я бы до такого дотрагивалась только каминными щипцами!

Густав, который занимался в саду рассадкой гераней, притопал в кухню прямо в сапогах. Руки начал мыть в раковине, схватился за белое кухонное полотенце, чем вызвал гнев поварихи. Она вырвала у него полотенце, но он только ухмыльнулся, сел на скамейку, возле которой в самодельной кроватке спала маленькая Элизабет, и посмотрел на малышку с такой нежностью, будто это был его ребенок.

– Хочешь кофе, Густав? – В голосе Августы звучали непривычно мягкие нотки.

– Да, и побольше сливок и сахара!

Августа наполнила кружку, поставила ее на блюдце и, не спрашивая разрешения, положила ему два вкуснейших кусочка бисквита. Она объяснила, что Брунненмайер при помощи сливочного крема, цукатов и миндаля сделала из них настоящие Petit Fours, что по-немецки означает «маленький пук».

– Да что взять с этих лягушатников, – ухмыльнулся Густав и засунул в рот пирожное. – Все, хватит, – проворчала повариха. – Хозяева в любой момент могут попросить добавки.

– Тогда птифурчиков им не достанется, – пожала плечами Августа и присела на другой конец скамейки.

– Кто тянет лапы за моей выпечкой, тому половником по лбу! – предупредила повариха.

Гумберт громко хихикнул и изобразил, как уворачивается от поварихиного деревянного половника. Он с самого начала не любил Августу, но с тех пор, как она на кухне, не таясь, вынула тугую грудь, чтобы накормить ребенка, он в ее присутствии теперь прямо-таки впадал в панику. Ребенок ему тоже не нравился.

Мари сидела возле Ханны и просматривала ее тетрадь. Тонко отточенным карандашом она подчеркивала ошибки в словах, после чего спрашивала, в чем ошибка, и просила переписать страницу.

– Ты меня мучаешь хуже учителя! – жаловалась девочка. – У меня еще рука болит, когда я пишу.

– Странно, – улыбнулась Мари. – Когда ты выполняешь счет, рука не болит совсем.

– Потому что считать легко.

Ханна с короткими темно-русыми локонами походила на мальчика. Чтобы удобнее было залечивать раны, в клинике ей побрили большую часть головы. И тогда Мари состригла и остальное, утешив Ханну тем, что от этого волосы станут только гуще и красивее. Помощнице поварихи полагались три новых платья и два кухонных фартука, носки, белье и ботинки. Платья были ношеные, но Мари их подогнала под худую фигурку тринадцатилетней девочки. Вот только обувь была велика, и Ханна шаркала по кухне, чем вызывала недовольство Брунненмайер, утверждавшей, что от нее шума больше, чем от десяти голых негров в деревянных башмаках.

Над дверью зазвонил один из электрических звонков, так вызывали Гумберта. Он быстро поставил свой кофе и побежал к служебной лестнице.

– Сейчас попросят еще птифурчиков, – язвительно прохихикала Августа. – Хотя фрейлейн и так уже кругленькая.

– Однажды тебе твоя болтовня выйдет боком, – заметила Эльза.

– Да она жирная, как перепелка…

В этот момент в кухне появилась фрейлейн Шмальцлер, и Августа испуганно прижала руку ко рту.

– Августа и Эльза, наволочки для столовой постираны, их можно надевать. Кроме того, там стоит использованная посуда, а на ковре куча крошек.

Обе поспешили в столовую. Таким образом перерыв на обед был закончен. Мария Йордан тоже поднялась и, бросив торжествующий взгляд на Мари, сообщила, что пойдет украшать шляпы для госпожи. Как же: эту работу доверили именно Марии Йордан, а не камеристке Мари.

– Давай-ка убирай свои тетрадки, девочка, – услышала Мари Брунненмайер. – Тут не школа, тут делом занимаются. Принеси мне из погреба свиные ножки, мы их замаринуем.

Мари медленно поднялась по служебной лестнице в закроечную с намерением продолжить шить платье для помолвки фрейлейн. Шитье доставляло ей радость, тонкий светло-зеленый хлопок был красив, не скользил и не собирался в складки.