Чтение онлайн

Прибежали старшая и младшая. Запрыгали на тесном пространстве возле стола.

– Даш, – в экстазе велела жена, – фагот неси – будешь подыгрывать. Давай-давай быстрей!

– Не хочу. Я так…

– Мне платье надо такое! – показала младшая на одну из девушек в белом платье.

– У-у! – подпевала жена. – Комон эврибади!

А муж в это время бормотал:

– Вот человек, двадцать один год прожил, написал штук пять вечных песен. И штук двадцать талантливых… А тут, блин, тридцать восемь лет прозябания.

Песня закончилась, экран потемнел.

– Фуф! – Жена помахала ладонями на своё лицо. – Что ты говорил, дорогой?

– Все, говорю, отлично. Отличная песня, отлично танцуете…

– Мам, пахнет чем-то! – вскрикнула старшая.

– Это пельмени сбежали! – Жена побежала на кухню. – Вот всегда так!..

Старшая попросила:

– Пап, а можно я этот ролик скачаю? Выставлю в своём жэжэ.

– Ну, выставляй. – Муж освободил место за компьютером. – Хотя, если выставлять любые достижения человечества, не хватит никакого журнала. Очень много чего есть достойного и интересного…

– А мне такое платье надо, чтоб танцевать, – затормошила младшая.

– Купим, Ксюш, купим платье…

– Идите обедать! – позвала с кухни жена.

Старшая спросила:

– Пап, а что ещё можно поставить? Тебе какие песни ещё нравятся?

– Много чего… Чтоб всерьез ответить, целый день уйдёт.

– …А когда мы платье пойдём покупать?

– …А «Абба» тебе нравится?

Снова голос жены:

– Мне сколько раз звать?! И так всю плиту залили…

– Идём мы, идём! – отозвался муж. – Ладно, пошли есть.

– Я не хочу пельмени, – вдруг заныла младшая.

– Ну, другое что-нибудь поешь. Ксения, перестань капризничать!.. Пошли, а то мама обидится… Сил надо набраться, чтоб эту субботу дожить… Даша, ты идешь или нет?!

– Иду-у…

Рассказ

Он считал себя лучшим. В своем деле. Иначе и не может быть — даже самый оголтелый пункер или радикальный психодел, отрицающие все законы написания текстов и музыкальной гармонии, громко и сочно плюющие на популярность, поклонников, внимание, на самом-то деле мечтают стать лучшими. Просто не могут. И завидуют тем, кто может. Ведь их, лучших, слушают, их песни потом поют на тусовках, сторожат новые треки в инете.

Да, он считал себя лучшим, и был таким. Не для всех, но по крайней мере в своем кругу.

Сегодня невозможно подняться до уровня Цоя, Гребня, Летова, будь ты в сто раз талантливей. Не то время. Но быть подобным Цою, Гребню, Летову для нескольких сотен — возможно. Это у Володи — Вэла — Собольцова получилось. Вернее, он этого добился.

В семнадцать, сразу после школы, приехал из маленькой деревушки на севере области в Екат. Не стал никуда поступать; у него имелось восемь песен — они должны были дать ему жилье и пропитание. Восемь отличных песен.

И он не ошибся — появились слушатели, быстро ставшие друзьями, они вписывали, кормили, устраивали концерты… Говорят, квартирники, это прошлое. Нет, и сегодня запросто могут собраться человек двадцать, скинуться по пятисотке, чтобы послушать настоящее. Вживую.

Постепенно подобрались музыканты. Барабанщик, басист, скрипач. И родилась их группа. Играли и здесь, в Екате, и в Перми, Челябе, Тюмени, добирались до Питера, Москвы, фестов на Черном море.

Где-то далеко, в потустороннем мире, маячила угроза загреметь в армию, там, в том мире, существовали люди с уютными, своими, квартирами, машинами, работой по восемь часов пять дней в неделю. Дачи, дети… Где-то там осталась мама в ветшающей избёнке.

Вэл отправлял ей деньги — немного и по возможности. На пятачке «Для письменного сообщения» в квитанции торопливо черкал: «У меня всё хорошо. Обнимаю».

Он не врал — действительно, у него было всё хорошо. Силы на кочевую жизнь имелись с избытком, энергия не испарялась, тексты теперь писались по десятку в месяц, на них без особых усилий ложились мелодии. Алкоголь, трава, колеса не мешали, а помогали мотору внутри не снижать обороты.

Липли поклонницы. Вэл был крепкий, хотя никогда специально не занимался поддержанием формы, широкоплечий, высокий… Однажды он вычитал, что Чехов написал про уральцев: их, мол, делают на заводах, роды принимают не акушеры, а механики. Сначала разозлился, но потом сам стал это повторять, даже песню сочинил:

На очередной вписке покопался в компьютере — тогда у него еще не было смартфона, — узнал, что их деревня возникла триста лет назад при заводе, и жители — потомки рабочих. Завод давно исчез с лица земли, даже места, где он находился, никто не мог указать, а люди вот продолжались.

Вэл представил своего отца — огромного, молодого, сильного. Всё рядом с ним становилось игрушечным и хрупким. Не зная, что делать со своим здоровьем, куда тратить силу, отец пил стаканами, сигареты подмачивал и сушил на батарее, чтоб были крепче.

Но оказался он тоже хрупким, как чугун. В тридцать шесть лет поднял зарывшийся по капот в грязь передок «жигуля» на их улице, держал на весу, пока мужики подкладывали под колеса жерди и лапник, а потом заболел, перестал вставать, и умер от болей в животе. «Надорвался», — говорили соседи без удивления. Констатировали. Подобных историй вокруг было полно.

Гроб на кладбище несли восемь человек.

Вэлу было четырнадцать, и он отлично запомнил себя на похоронах. Его трясло. Но не от горя по отцу, а от страха — страха, что он навсегда останется здесь, с матерью.

«Теперь один ты ей помощь, — повторяли люди. — На тебе, парень, хозяйство».

Ему хотелось закричать: «Нет! Не хочу!» — но он молчал: нельзя спорить на кладбище, за поминальным столом. Он молчал и твердил мысленно обрывки строк из песни «Нау»: «Бриллиантовые дороги… следы оставляют боги… чтоб вцепиться в стекло, нужны алмазные когти…»

Уехал. Убеждал себя, что не виноват. Были бы братья, сестры, не осталась бы мать одна, кто-нибудь полюбил бы эту деревенскую жизнь. Почему родили только его?.. Он — не полюбил. Он создан для другого.

Многие уверены, что созданы для другого, и обманываются. Он не обманулся. Он двигался вперед, вцеплялся в стеклянную стену алмазными когтями.

Но всё оборвалось в один миг. Удар — который он даже не успел отметить — и чёрная пустота. Без полета по коридору к свету, без души, смотрящей сверху на лежащее тело. Ничего, чернота. Может, удар был не таким сильным, а скорее, не всем, наверное, дарятся эти видения за гранью жизни. По крайней мере там, за гранью, он ничего не увидел; или не пересек ее, зацепился…